Криворожье
Шрифт:
– Проси чего хочешь, – великодушествовал Гундриков.
– Вызволи, сударь, до конца – поддержи нового хозяина!..
– Проси – все дам.
– Ох, немалая просьба…
– Проси говорю! – уже настоятельно и как бы с сердцем повторил Семен Андреич.
– Кабановские мужики в петле у тебя…
– Это правда, – самодовольно заявил Семен Андреич.
– Я прямо скажу: ты и царь им и бог…
– Это правда. Я доволен. Я народ русский люблю, он господ своих почитает, – высокопарно заметил Семен Андреич и погладил себя
– Ах, как и не почитать-то, вас, голубчиков, – с умилительным вздохом произнесла мельничиха, – вами, голубчиками, свет держится… Что звезды на небе, то бояре на Руси…
– Оборудуй же ты, сударь, дельце, – продолжал Лазарь, – возьми ты у меня деньги, а под работу кабановских мне найми… Я знаю их – народ они закостенелый.
– Народ закостенелый, а меня послушают.
– А тебя послушают… Ты господин ихний… И ты до поры до времени об аренде скрой, пущай их не знают… А придет время, мы и объявимся… хе-хе-хе!..
– О, я их сожму! – бахвалился Гундриков, – я им гривну за лето дам, и ту возьмут… О, я их умею завлечь!.. Я бужу в них исконные чувства русского человека… Я ищу в них струны и нахожу…
Снова появился на сцену лист бумаги, и на нем снова начертал расписку Семен Андреич… Из расписки явствовало, что он обязывается нанять кабановских мужиков для работ на пустоши Кабановской и нанять не дороже цены такой-то, для чего и взял он у Лазаря Парамоныча Новичкова денег столько-то.
И эта расписка потонула в объемистом бумажнике мельника.
Не успели мы досыта наговориться о сделке и не успел еще Лазарь поведать нам всех предположений своих относительно пустоши, а Гундриков посоветовать ему, какой системы держаться с мужиками кабановской деревни, как возвратился Мартишка. Лазарь, высунувшись в окно, спросил у него, сдал ли он деньги, и затем, обратясь к нам, с тонкой улыбкой предложил:
– А что, господа, – есть такое мое намерение камедь устроить?..
– Что ж, устрой… Устрой, это нас позабавит, – снисходительно согласился Гундриков.
– Это насчет утки? – догадалась Устинья Спиридоновна и прибавила: Утку ты мне отмести, Лазарь; Степки чтоб не было, а Мартишку пробери. Хорошенько его, пса, пробери!..
Лазарь позвал и Степаху и Мартишку. Оба они предстали перед нами смущенные.
– Ты жарила ноне утятину? – простодушно спросил мельник.
Та трепетным от волнения голосом ответила, что жарила.
– Где же она?
– Перепарилась.
– Так… Ты чего ж смотрела?
– Их милость дожидалась… – указала Степаха на Гундрикова. По мере того как допрос продолжался, голос ее крепчал. В нем даже начинало появляться раздражение.
– Куда же ты дела перепаренную-то?
– Куда… куда! собакам отдала!..
– Ах ты, песье мясо!.. Так и отдала?
– Так и отдала.
Лазарь обратился к Мартишке.
– Ты, голубь, давно дома был? – с прежним простодушием спросил он.
– На прошлой неделе был, – угрюмо ответил
– Ржи до новины у домашних хватит?
– Куда-те! с Егория покупают.
– С Егория… А едят сытно? Разносолы большие у них?
Мартишка не отвечал. Он, видимо, уразумел, к чему клонились расспросы Лазаря… Лазарь многозначительно помолчал, не спуская язвительного взгляда с лица Мартишки, и вдруг разразился руганью. Ругань была артистическая. В ней было упомянуто и о неблагодарности людской, и о подлом людском лицемерии, и о скверных свойствах Мартишкиных, и о свойствах его родителей, и об мошенническом поползновении всей вообще голи объедать добрых людей… Было упомянуто и о двух сотенных, только что пожертвованных Лазарем на эту самую неблагодарную голь.
Мартишка молчал и стоял понурившись. Волосы его свесились на лицо. Вся фигура как бы оцепенела в смущенной неподвижности. Степаха все более и более озлоблялась, но, не дерзая протестовать громко, ограничивалась сердитым шепотом.
– Я добряк, – вволю наругавшись, сказал Лазарь, – я тебе на выбор даю: либо вот бог, а вот порог – и ползи по миру, либо – говори правду… Говори, ел нонче утятину?
Наступило тягостное молчание. Наконец Мартишка легонько вздохнул и пробормотал:
– Было малость…
– Степашка приносила?
Мартишка взглянул на нее исподлобья и, взглянув, ответил:
– Она…
По лицу Степахи выступили пятна. Она с негодованием плюнула и повернулась было к двери, но Лазарь собственной своей особой загородил ей дорогу.
– Стой, голубушка, – сказал он, – не спеши, дай нам на красу твою налюбоваться…
Степаха осталась. Она походила на волчицу, попавшую в тенета… Устинья Спиридоновна, с выражением полнейшего безучастия, прибирала остатки обеда.
– С какой стати она тебя утятиной потчевала, а?… Пауза.
– Говори, голубчик, говори прямо… Сгоню – с голоду издохнешь, настоятельно повторил мельник. Но на губах Мартишки точно замок висел.
– Полюбовницей, что ль, доводилась тебе?
Снова последовало тягостное молчание.
– Эй, Мартишка, – сгоню!.. доводилась?.. – каким-то шипящим голосом произнес Лазарь.
– Доводилась… – последовал смущенный ответ.
Лазарь внезапно повеселел.
– Хе-хе-хе!.. Плут же ты, погляжу я на тебя…
– Чурило! – кротко отозвался Гундриков.
Степаха прерывисто дышала, но молчала. Изредка она с ядовитой ненавистью останавливала взгляд свой на спокойной фигуре мельничихи.
– Ну, и когда же вы спознались? – продолжался допрос.
– С Красной горки…
– Хе-хе-хе… Травку, значит, почуяли, корма вольные!
– Что же, ты к ней, Чурило, ходил, или она к тебе ходила? – вмешался Гундриков и плотоядным взглядом окинул жирную Степаху.
Мартишка молчал.
– Открывайся, Мартишка, – вмешалась и мельничиха, – попал, брат, в собачью стаю, лай не лай, а хвостом виляй!..