Кристмас
Шрифт:
Незаметно налетели облака, солнце скрылось, и с неба торжественно начали падать крупные пушистые хлопья. Ехали молча, каждый думал о своем, и даже директор, вопреки обыкновению, не балагурил. Лишь Ксения обмолвилась, глядя в окно:
– Один японец написал такие строки: «Между жизнью и смертью все падает, падает снег…»
– Красиво! – отозвался Сергей. – Только мне кажется, что «между» не существует. Жизнь и смерть ходят всегда в обнимку, тесно прижавшись друг к другу.
Лед тишины растопился, и Виктор встрепенулся:
– Ну что, философы-поэты!
Он достал из коробки бутылку коньяка и упаковку пластиковых одноразовых стаканчиков. Кроме Севастьянова, Бояринова никто не поддержал.
– Молодец, Сашка, не бросаешь начальника! Вернемся – выпишу премию! – Директор обвел взглядом остальных подчиненных: – Тьфу – на них! Тьфу – на них еще раз!
Марина сурово посмотрела в зеркало заднего вида:
– Шоколадкой хоть закусите, друзья-алкоголики!
После первой стопки Бояринов повеселел и театрально приказал:
– Вы рулите, рулите, не отвлекайтесь!
Вскоре показалась первая изба, за ней – вторая, третья. Покосившиеся заборы давно повалились, мертвые глазницы окон были крест-накрест заколочены темными досками.
Макс медленно отложил в сторону журнал, его как будто пришпилили к сиденью. Собственно, он и в журнал-то особенно не вчитывался, думая о своем, а тут взглянул и вдруг узнал деревню, в которой много лет назад вместе с друзьями встречал Новый год. Во рту появилась неприятная сухость. Максу захотелось вдруг выпрыгнуть из машины и бежать куда-нибудь из этого безлюдного места. Он остро позавидовал застрекотавшей сороке, мелькнувшей в воздухе. Птица была абсолютно свободна, а его везут туда, куда бы он ни за какое золото мира не поехал сам, и сделать уже ничего нельзя. Внезапно нахлынуло чувство обреченности и проснулся дремавший доселе внутренний голос:
«Добро пожаловать, Макс! Ты же сам хотел сюда приехать. Всегда. Но боялся себе в этом признаться!»
Наконец джип, проехав через безжизненную деревню, остановился у большого дома, за которым начинался черный лес. Начинало смеркаться.
Я ничего не стал говорить Лене о ночном происшествии. Чего доброго, еще сочтет меня сумасшедшим. Это просто был страшный сон, и все.
Постепенно наша семья стала обзаводиться своим хозяйством. Куры, гуси, лошадь превратили нас в настоящих жителей деревни. Я чуть не забыл про двух коз. Козье молоко, чрезвычайно полезное и жирное, за пару месяцев позволило нашей любимой Верочке обзавестись здоровым румянцем. Мне стало казаться, что я родился и вырос в здешних местах, а город стал таким же абстрактным понятием, как Луна или Марс. Участковый Аникеев заезжал к нам чуть ли не каждый день, и мы с ним подолгу беседовали о здешних местах, обсуждали наиболее интересные материалы из его архива.
Говорят, что, когда слишком везет, это не к добру. У нас получалось буквально все. Случайно, по дешевке, купили сортовые семена подсолнечника, в соседней Алексеевке нашлись
Моя «шестерка» остановилась около маленькой опрятной избы с голубенькими ставеньками. Изба буквально утопала в роскошных кустах сирени: белой, бордовой и традиционно сиреневой. Ее пьянящий аромат заливал все вокруг. В прозрачном воздухе, наполненном солнечным теплом, сновали пчелы. Я зашел во дворик, и голова закружилась от буйства цветущих яблонь. Где-то тарахтел трактор, а буквально около избы, несмотря на то, что уже близился полдень, выводил свои трели соловей.
Затявкала маленькая лохматая дворняжка, и во двор на шум вышла невысокая старушка в белом платке. Она загнала песика в конуру и вопросительно посмотрела на меня добрыми умными глазами.
Я поздоровался и в двух словах изложил цель моего визита. Бабушка посмотрела на машину, в которой сидела дочка, и сказала:
– Зови сюда свою дочурку, пусть побегает в саду. Ну а мы с тобой давай пройдем в избу, в ногах правды нет.
В доме было прохладно. Я разулся и прошел по разноцветному коврику к столу. Бабушка, ставя чайник на керосинку и заметив, как я поежился, сказала:
– Печку ленюсь подтапливать, вот и зябко. Я-то привычная, а в конце мая всегда заморозки.
Она зачерпнула с керамической плошки, покрытой паутинками старости, горсточку ирисок, вынесла Верочке и вернулась. Потом открыла буфет, достала баночку варенья, налила его в блюдце и поставила фарфоровые чашки с яркими цветами. Пока она суетилась, я огляделся: все чисто, лежат белоснежные салфетки с вышитыми гладью анютиными глазками, на окнах горшки с геранью.
– Значит, сынок, решил ты здесь фермерством заняться, – проговорила хозяйка, разливая чай по чашкам. – И кто же тебя надоумил?
Я рассказал про друга.
– А других мест нет? – Она пристально посмотрела на меня.
Пришлось рассказать про мое увлечение обрядами и легендами.
– Ты сам не знаешь, сынок, какое это место плохое, – лицо бабушки потемнело. – Рыбу вот ловят, заманивают, нацепляют на крючок червяка. И тебя уже почти подцепили. Пока еще сорваться можешь. А еще чуть-чуть – и все! Зря ты, сынок, чертовщиной интересуешься, никого она еще до добра не доводила.
Старушка помолчала и добавила:
– Девочку жалко! Ты-то сам в омут лезешь, по доброй воле. А она дитя невинное.
Я уже привык воспринимать как должное все эти суеверия, но на душе все равно стало скверно. Уж больно неподдельно бабушка нас жалела.
В окошко я увидел, как по улице идет молодой парень в милицейской форме. Он увидел, что мы на него смотрим, и помахал рукой. Бабушка тоже помахала ему в ответ.
– Кто это? – поинтересовался я.
– Участковый наш, Димка, – ответила бабка.