Кристина
Шрифт:
Я попятилась, и он закричал надломившимся голосом, как будто готовый вот-вот расплакаться:
— Не говори, ладно?
Ошеломленная, ощущая тошноту, я кивнула и прошептала:
— Нет, нет, не скажу.
Потом я повернулась и направилась из леса — не бегом, но все же и не шагом. Когда я достигла начала улицы, то с трудом сдержала себя, чтобы не броситься к нашему дому с криком: «Бедная птица! Бедная птица!»
Я никому ничего не сказала об этом происшествии — не потому, что я думала о Фитти, а потому что вспомнила, как смотрел на меня его
На следующее утро без четверти девять я была в магазине миссис Турнболл. Отец проводил меня до моста, потом, глядя на меня сверху вниз, усмехнулся и сказал:
— Ну что ж, девочка, теперь ты самостоятельная — с этого утра для тебя начинается новая жизнь. Иди, — и он подтолкнул меня в сторону моста. И вот теперь я готовилась встретиться с миссис Турнболл и той девушкой Молли Поллок.
Хозяйка магазина оказалась низенькой и очень толстой женщиной. Мне показалось, что она состоит из одних только массивных выпуклостей. Как ни странно, Молли Поллок тоже была коротенькой и толстой, однако ее фигура не напоминала мне скопление выпуклостей — скорее, расплавленную плоть, непрерывно стекающую из некоей центральной точки ее тела и находившуюся в непрерывном движении.
Миссис Турнболл коротко и безо всякого вступления сообщила, что нам следует многому учиться и что лучше начать прямо сразу. Магазин имел два отдела, но лишь один вход. Хозяйка провела меня во второй отдел, затем выставила на прилавок многочисленные коробки — очевидно, приготовленные заранее, — в которых лежали картонки с пуговицами, перепутанные разноцветные ленты, катушки ниток. Мое первое задание заключалось в том, чтобы все рассортировать, посчитать и наклеить на коробки новые ценники. Коробки хранились в высокой каркасной конструкции, служившей перегородкой между двумя частями магазина.
Окон во втором отделе не было, имелась лишь застекленная крыша, и время от времени я непроизвольно поднимала глаза к небу. Первый час показался мне вечностью. Я прилагала немалые усилия, чтобы не броситься со всех ног из этого магазина — мне было трудно дышать в нем. Воздух был густым, и запах был густым — я называла такой запах «миткалевым».
В одиннадцать часов дня миссис Турнболл принесла мне кружку какао. Оно тоже оказалось густым, и я не смогла пить его. Все утро я сортировала пуговицы, ленты, нитки. подписывала ценники. Их качество не удовлетворило миссис Турнболл: буквы выходили слишком большими и размашистыми, и некоторые ярлычки мне пришлось переписывать. К тому же вместо «пуговицы» я написала «пуговитсы», за что хозяйка сделала мне резкое замечание.
Обеденный перерыв продолжался с четверти первого до часу дня; до дома я добралась почти за двадцать минут, так что на еду осталось совсем мало времени. Мать с некоторым беспокойством спросила, как у меня дела, и глаза ее светились такой надеждой, что мне не захотелось разочаровывать ее и говорить, что этот магазин вызывает во мне чувство ненависти. Поэтому я только вяло ответила:
— Все в порядке.
Отец погладил меня по голове
Это и правда был новый мир.
К концу недели родители решили, что мне лучше оставаться на обед в городе, поэтому мать стала давать мне пакет с бутербродами. Я сказала ей, что могу сидеть и есть в задней части магазина. Два дня я так и делала, но потом Молли, проходя мимо, шепнула:
— Я тоже беру с собой обед из дома, но я буду есть в парке. Хочешь со мной?
Я машинально кивнула и ощутила, как меня охватывает волнение: перспектива посидеть в парке без кого-либо из мальчишек представлялась мне очень заманчивой.
С тех пор магазин миссис Турнболл перестал казаться мне таким уж мрачным, и произошло это исключительно благодаря Молли, которая, несмотря на свои шестнадцать лет, уже была личностью. Хотя если бы моя мать узнала, каким языком выражается моя новая знакомая, ей вряд ли бы захотелось, чтобы я поддерживала с Молли отношения.
В нашем доме ругались мало. За его же пределами мужчины использовали разные словечки так же естественно, как люди говорят «Боже мой». Но женщины, которые ругались, были «скверными» особами, и мне строго-настрого наказали никогда не слушать таких женщин.
И вот Молли оказалась как раз такой девушкой, которая ругалась через слово, однако это не помешало мне проникнуться к ней симпатией. Как ни странно, когда я слушала ее, мне хотелось смеяться, хотя, должна признать, когда я услышала, как Молли, нисколько не таясь, страдальчески воскликнула: «Ну разве эта толстая задница Турнболл не нагоняет на тебя тоску?», то едва не поперхнулась, потому что в тот самый момент рот мой был набит мясом и хлебом.
Молли стучала мне по спине до тех пор, пока я не выплюнула мясо. Мы посмотрели друг на друга и зашлись от смеха. С тех пор мы стали подругами.
Молли сказала мне, что за год это ее пятая по счету работа, и если она ее потеряет, мать вышибет из нее мозги. Более того, Молли получила эту работу потому, что ее сестра жила в Нортон-Террес и была женщиной респектабельной, поскольку муж работал водителем автобуса. Сама Молли жила в Богз-Энде, в семье было одиннадцать детей. Отец, когда работал, занимался сбором старого тряпья. Но теперь, как выразилась Молли, все и так ходили в чертовом тряпье, так что бизнес старьевщика пришел в упадок.
Как ни странно, я могла сидеть, слушать Молли, которая ругалась ужасными словами, и ни разу не подумать: «О! Какая она ужасная! О! Какая она скверная!» Ругательства срывались с уст Молли очень естественно — есть такие люди, которым подобные словечки помогают сделать речь более колоритной. В некотором роде это был талант, и она была единственной из тех, кого я когда-либо встречала, кто обладал им, потому что когда Сисси Кемпбелл говорила даже нечто вроде «Разрази меня гром!», у меня внутри что-то переворачивалось от отвращения. С Молли же было иначе. И тем не менее я не решилась привести ее к нам домой, потому что знала, какой будет реакция матери.