Кристина
Шрифт:
— Предположим, — заметила миссис Олбрайт, мужественно допуская худшее, — ее карьера не оправдает наших ожиданий. — В ее голосе зазвучали резкие нотки; ей нелегко было говорить о том, что давно мучило ее. — В этом случае у нее хоть будет что-то за спиной. Тысячи, — добавила она на тот случай, если я сама не догадаюсь. — Но она разборчивая невеста, принцесса на горошине. Я ей говорю: Кристина, как разумная девушка, не выбирала, она взяла то, что ей предложили.
— Я сама выбрала Нэда, — запротестовала я, достаточно еще простодушная, чтобы тут же попасться ей на удочку.
Она посмотрела на меня
Кто-то из общих знакомых, выйдя из магазина, буквально нос к носу столкнулся с нами, но при виде миссис Олбрайт, поспешно перешел на другую сторону улицы. Дики как-то заметил, что он безошибочно может сказать, когда миссис Олбрайт выходит из дому — все пешеходы квартала словно сквозь землю проваливаются.
— Айрис сейчас на переломе, — продолжала она. — Она только что закончила сниматься в своем первом фильме. Если ее ждет успех, кто знает, может дон Хайме и не понадобится.
Она произнесла это имя с такой нарочитой манерностью, что мне пришлось спросить, как оно пишется.
— У нее очень маленькая роль, — рассказывала дальше миссис Олбрайт, — но это настоящая находка. Фильм выйдет на экраны через месяц. Айрис поет в нем старинную английскую балладу.
Теперь, когда она сообщила мне все, что хотела, ей больше незачем было задерживать меня. Однако не успела я сделать и пяти шагов, как она снова догнала меня; веки ее дрожали, нос заострился.
— Навести девочку и постарайся образумить ее. Она всегда прислушивалась к твоим словам. Она боготворит тебя. Скажи ей, что синица в руке лучше журавля в небе.
Но я не навестила Айрис: все было в прошлом, выцвело и запылилось, как тряпичная кукла на ее туалетном столике.
Когда мы с Нэдом посмотрели ее фильм, мы поняли, что карьера Айрис не сулит ей многого. Ее лицо с необычайно мелкими и тонкими чертами выглядело бледным пятном на экране, который не мог передать ее нежных красок. Голос, записанный на пленку, звучал манерно, чего я обычно не замечала, разговаривая с ней; должно быть, только слепые способны по-настоящему слышать голоса, ибо у них они не соединяются ни с улыбкой, ни с очаровательным трепетом мускулов лица, ни с печалью или радостью, светящейся в глазах. И без того маленькая роль, доставшаяся Айрис в этом фильме, была, без сомнения, еще больше урезана при монтаже, а песенка снята совсем.
И все же в тот вечер мне казалось чудесным, что я вижу Айрис на экране и что миллионы людей тоже увидят ее, и, возможно, захотят узнать ее имя. Я поймала себя на том, что слежу за Нэдом со вновь вспыхнувшим чувством ревности. В последнее время мы были сравнительно счастливы, ибо бывают моменты, и нередкие, даже в очень неудачных браках, когда все идет хорошо и даже в повседневном общении друг с другом люди испытывают чувство, похожее на нежность. Иногда достаточно общей неудачи, чтобы создать иллюзию разделенного счастья. Мой собственный брак, неудачный с самого начала, подтверждал это. Иногда нас с Нэдом сближала мысль о ребенке.
И все же Нэд не был влюблен в меня, как прежде. Его ласки стали короткими и заученными. Мы реже бывали близки. Его начал интересовать ребенок, он гадал, кто будет — мальчик или девочка, и на кого будет похож. На меня он смотрел теперь без прежнего обожания.
Я
Выйдя из кино, мы прошлись пешком до Пикадилли-серкус. По небу бежали яркие буквы реклам, из золотой бутылки в золотой бокал щедро лились звезды. Над крышами горел ржаво-красный лондонский закат. Я чувствовала себя грузной и усталой, но старалась ступать легко, ибо не хотела, чтобы моя походка напоминала неуклюжий переваливающийся шаг многих женщин в моем положении. По правде сказать, теперь я заботилась о своей внешности гораздо больше, чем в дни увлечения граммофоном и танцульками или когда в романтические воскресные вечера моей юности безуспешно пыталась соперничать с Айрис. Я хотела по-прежнему нравиться Нэду и не хотела чувствовать себя неинтересной и опустившейся. И хотя любовь прошла, я эгоистично цеплялась за Нэда. У меня остался он один, и я боялась одиночества. Без Нэда я буду совсем одна.
Глава IX
Нэд внезапно остановился.
— Мы позволим себе небольшое удовольствие, — сказал он. — Почему бы нет? Мне кажется, мы его вполне заслужили.
Неожиданно он ввел меня в один из тех баров, которые когда-то приводили меня в трепет: бывая в них, я считала, что тоже живу в кварталах Вест-Энда. Но сегодня я входила туда без всякой охоты, хотя и старалась не показывать этого. Думая о здоровье ребенка, я не прикасалась теперь к вину, а в общества стройных и изящных женщин чувствовала себя безобразной и словно бы выставленной на осмеяние. Моя жизнь (жалкая горстка дней, так щедро растрачиваемых мною) никогда еще не казалась мне столь бесполезной. Мы с Нэдом сидели в розовом полумраке бара, наши лица, отражаясь в розоватых зеркалах, казались очень красивыми. Я медленно потягивала лимонный сок.
— Нет, так не пойдет, — сказал Нэд. — Чтобы развеселиться, тебе надо выпить чего-нибудь покрепче.
— Мне и так ужасно весело, — ответила я, едва сдерживая слезы.
Он что-то пробормотал себе под нос, а затем его лицо вдруг расплылось в неестественно широкой улыбке:
— Так чувствуют себя, должно быть, все женщины в твоем положении, у всех у них бывают свои капризы.
— Должно быть.
— Когда все кончится, ты снова будешь прежней.
— Конечно, буду.
Он прислушался к музыке, долетавшей сверху из ресторана.
— Вот ты всегда говорила, что у меня нет слуха, но ручаюсь, что это та мелодия, которую мы часто слышали в Ричмонде.
— Нет, не та, — сказала я.
— А мне кажется, та.
— Нет.
Наступило молчание, будто мы поссорились. Но Нэд ласково потрепал меня по колену и положил ладонь на мою руку.
— Я горжусь тобой, ты это знаешь. Просто я не умею выразить этого.
— Ты мною гордишься? — не могла не переспросить я. Мне так хотелось, чтобы он по-прежнему видел во мне женщину. И вместе с тем я испугалась, что он прочтет все это на моем лице, — мне было стыдно за свои мысли.