Кристина
Шрифт:
— Послушайте, миссис Джексон, — промолвила Каролина, — это случайность. Кроме того, это ведь игра. Право, всего лишь игра.
— Я никогда больше не буду играть в нее, — рыдала Эмили, — никогда.
Она оттолкнула нас и, шатаясь, вышла из комнаты. Мы слышали, как она возится на кухне, готовя чай. Стук чайной посуды не мог заглушить ее громкие судорожные всхлипывания. Мы с Каролиной переглянулись.
— Я бы не трогала ее, — сказала Каролина.
На следующий день Эмили была прежней, ровной и безразличной, как всегда.
Три дня спустя пришло письмо от Нэда Скелтона, в котором он выражал уверенность, что мне доставит удовольствие поездка за город в воскресенье. Он не спрашивал,
Моя первая мысль была не о Нэде, а о том, что мне надеть. Она заглушила все остальное. Я снова обносилась: за это время мне удалось скопить ничтожно мало. Потратить все на новое платье или на новую шляпку и сумочку? Черный цвет подойдет ко всему, а у меня есть все основания носить черное. (Серого пальто, в котором я ходила на службу, по мнению Эмили, было вполне достаточно для траура. Она не забыла шутливую угрозу отца — если после его смерти она оденется в черное и станет похожей на ворону, его призрак будет преследовать ее. Сознавая, что гораздо лучше чувствовала бы себя в настоящем трауре, Эмили, однако, скрепя сердце, носила коричневый свитер, чтобы умилостивить тень отца.) Что же надеть? У Каролины есть меховая горжетка; если бы она согласилась дать ее мне.
Я показала письмо Эмили, которая прочла его без особого интереса, однако сказала:
— Да, да, поезжай, милая. Ты молода. Ты не должна хоронить себя в этом мертвом доме.
— Да нельзя же все время думать об этом! — запротестовала я, чувствуя, как к сердцу подкрадывается холодок.
— Ну, конечно, дорогая. Это так глупо с моей стороны. Бедный Горас всегда был таким жизнерадостным, не правда ли? Тебе будет полезно проветриться.
Глава XIII
В воскресенье выпал снег. Он лег твердой корочкой из черных и серебряных бисеринок вдоль изгородей из бирючины, прилип белыми лишаями к крышам домов, слежался, твердый как сталь в сточных канавах. Небо было белым и холодным; за ним где-то пряталось солнце, которому так и не суждено было проглянуть.
Убрав со стола обеденную посуду, я поднялась в свою комнату, чтобы переодеться. Каролина дала мне меховую горжетку. У меня была новая черная шляпка. Я чувствовала себя уверенной и взрослой, пока не увидела в окно маленькую, яркую, как божья коровка, спортивную машину, остановившуюся у подъезда. Тут я вдруг растерялась и испугалась. Сердце торопливо застучало. Я знала, что покраснела до неприличия и не смогу теперь поздороваться с Нэдом так, будто ничего не произошло.
Я видела, как он вышел из машины и, не спеша, с присущим ему птичьим изяществом, поднялся на крыльцо. На нем было пальто из верблюжьей шерсти и коричневая фетровая шляпа. У входной двери раздался звонок. «Пусть подождет!» — сказала я себе. Но отдавая себе это категорическое приказание, я уже бежала вниз открывать дверь. На площадке я остановилась, ибо Эмили опередила меня. Она открыла Нэду дверь и что-то сказала ему своим тихим невыразительным голосом. Непринужденно, с улыбкой в голосе он ответил ей и, подняв глаза, увидел меня.
— Хэлло! Кажется, я приехал вовремя. Вы уже готовы.
Мне стоило усилий встретиться с ним глазами. Я увидела, что под тяжелыми веками прячется доброжелательная улыбка, ободряющая, немного лукавая, словно он собирался поделиться со мной какой-то тайной.
— Мы с вашей тетушкой уже познакомились.
— Когда же? — От волнения я потеряла способность соображать.
Он показался мне таким немолодым; он был намного старше всех моих друзей, и честь, которую он мне оказывал, приглашая на прогулку, была слишком велика. Я почувствовала себя до того жалкой,
— Только что, конечно. — Он спросил у Эмили, доверяет ли она его умению водить машину, имея в виду, разумеется, доверяет ли она ему меня.
— Не задерживайтесь слишком поздно, — робко пролепетала Эмили, помня, что несет за меня ответственность.
— Не задержимся. К вечеру должно подморозить. Ровно в семь я доставлю ее домой. Едемте, Кристина, — сказал он и, взяв меня за руку, повел беззащитную в свой чужой мне и неведомый мир.
Когда он подсаживал меня в машину, мне вдруг захотелось, чтобы кто-нибудь из моих друзей увидел меня в эту минуту и рассказал Айрис. Ее молодые люди были такие юные и неопытные. Меня всегда удивляло, что она, актриса, продолжает флиртовать почти со школьниками.
Нэд сказал, что повезет меня в сторону Хайндхэда[17].
— Вы знаете эти места?
Я покачала головой.
Какое-то время он вел машину молча, а я старалась украдкой разглядеть его птичий профиль, настороженный, привлекательный, но какой-то недовольный.
— Не думаю, чтобы вы вообще многое знали.
Это опасные слова, слова обольстителя, подумала я в панике. Что, если он захочет поцеловать меня, но не так, как это сделал бы кто-нибудь из моих друзей, даже Дики Флинт, которого все считали парнем не промах? «Так целуются только во Франции», — как-то объяснял мне Лесли таинственным и испуганным голосом, каким он всегда говорил о подобных вещах. «Ни один порядочный мужчина не отважится на такой поцелуй. Уважающая себя девушка непременно даст ему пощечину». Затем его голос падал совсем до шепота: «Это своего рода знак».
Вот почему я думала об этих поцелуях, как о каком-то насилии, думала с ужасом и с какой-то виноватой тоской. Моя юность тревожно билась во мне, как лепестки цветка в тесных оковах бутона.
— Сколько вам лет, Кристина?
— Восемнадцать, — ответила я. И действительно, через два дня мне исполнялось восемнадцать лет.
— Я на четырнадцать лет старше вас, девочка. Вас это не пугает?
— Нисколько, — ответила я. — Это совсем не так уж много.
— Для меня немного. Но если мы допустим, что я очень рано женился, то я мог бы быть вашим отцом.
Мне хотелось, чтобы он перестал говорить о ранних браках, отцовстве, моей молодости и своей зрелости. Я чувствовала, что он уже начал наступление, что у него есть какие-то виды на меня. Страх не проходил; и все же мне было хорошо. Я жалела, что Айрис не видит его машины, его пальто из верблюжьей шерсти. Он был богаче молодых людей моего круга. Он может водить меня в такие рестораны, как «Монсиньор», — как я рада, что у меня уже есть кое-какой опыт. Мне захотелось побольше узнать о нем, о его жизни; я почувствовала укол ревности, острой, настоящей, неподдельной ревности, при мысли о девушках, с которыми он знаком, которых, быть может, целовал (как?). Мне совсем не хотелось, чтобы он сейчас поцеловал меня. Я сильная, говорила я себе, и здесь я постою за себя.
Мы уже выехали из Лондона. Кругом лежали белые и чистые снежные поля, небо почти сливалось с ними, и линия горизонта угадывалась лишь там, где ярко синела полоска далекого леса. Как все бело и как все сине! Я никогда еще не видела таких чернильно-синих далей.
Нэд рассказывал о себе. Его отец держал контору по продаже недвижимости. Его же нисколько не прельщала мысль войти в дело отца, поэтому он стал солдатом и прослужил некоторое время в Индии. А потом («проклятое невезение», сказал он, а я подумала, что он, взрослый мужчина, а не мальчишка, мог бы не ругаться в моем присутствии) у него в легком нашли пятнышко и уволили из армии по состоянию здоровья.