Крикеры
Шрифт:
— Искр, да? Это то, что ты хочешь? — Игл покачал головой. — Хорошо, ты заплатишь по счёту здесь, а я попытаюсь провести нас туда.
— Согласен, — сказал Фил и оставил на стойке десятку. — Пошли.
Они встали и протиснулись мимо стойки бармена. Любопытство Фила смешалось с сильным отвращением; в животе у него запорхали бабочки. Но он должен был продолжать играть свою роль; он должен был доказать Иглу, что изменился, к худшему.
— Привет, Друк, — Игл поприветствовал крикера у двери. — Это мой приятель, Фил.
— Привет, Друк, — сказал Фил.
— Мы хотели
Выражение лица парня, если его можно было так назвать, не дрогнуло. Его крепкие мускулистые руки оставались скрещенными, как у часового; алые глаза, казалось, даже не моргали. Он оглядел Фила с головы до ног, его увеличенная челюсть была сжата, распухшая передняя часть головы светилась мягкими цветами от танцевальных стробоскопов.
Затем он кивнул.
— Спасибо, Друк, — сказал Игл.
— Да, чувак, — добавил Фил. — Спасибо!
Музыка продолжала звучать. Позади них вспыхнули стробоскопы.
Затем Игл повёл Фила в заднюю комнату.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
«Извращенцы и больные. Извращенцы и больные…» — эти слова кружились в голове Фила, как стая птиц-падальщиков.
То, во что он и Игл вошли, было не столько другой комнатой, сколько другим царством. Круг зернистой тьмы, казалось, окутывал единственную возвышенную сцену. Лица были неразличимы — только полуоформленные намёки на лица, на которые указывали оранжевые кончики зажжённых сигарет. Странная электронная музыка звучала вместо типичного тяжёлого металла, и не было никаких шумных разговоров в баре, неистового смеха и извращённых шуток.
Только мрачная тишина и ровный электронный гул.
Когда прихрамывающая официантка подвела их к столику, Фил чуть не споткнулся.
— Господи, это всё равно что носить повязку на глазах — я ничего не вижу!
— Тс-с-с! — ответил Игл. — Здесь должна быть тишина. Правила этого места. Они не хотят громких разговоров, хлопков и прочего дерьма.
Они сели на несколько рядов дальше от сцены; официантка, или хозяйка, или кто бы она ни была, казалось, испарилась. Игл заказал два пива у другой официантки, которая пробиралась по неосвещённым проходам; темнота открывала только часть её лица, намекая на уродство: слишком большие глаза, плоские, неровные скулы, раздвоенный нос. Она слабо хмыкнула в ответ и скользнула прочь.
Затем Игл наклонился и прошептал:
— Ты хотел войти? Теперь ты здесь. Пиво тут стоит десять баксов за бутылку.
«Ау! — подумал Фил. — Какая-то афера. Но неужели это всё, что здесь происходит?»
Пыльная темнота действовала ему на нервы; ему хотелось видеть лица других посетителей, сравнивать их с теми, за которыми он наблюдал на парковке в течение последних нескольких недель. Но ещё больше его нервировала полная тишина толпы. Предвкушение сгустилось в воздухе; Фил чувствовал его, почти дышал им…
Сцена представляла собой единую колоннаду тёмного, блуждающего света.
Потом свет погас.
«Господи,» — подумал Фил.
Теперь они сидели
Очень медленно она поднималась и становилась всё громче.
И ещё медленнее свет сцены — теперь глубокий кроваво-красный — ожил, увеличиваясь с течением времени, которое, казалось, длилось бесконечно.
Но теперь у одинокой сцены появился хозяин…
Женщина, закутанная в прозрачные вуали, стояла неподвижно, как шахматная фигура в центре алого света. Музыка начала пульсировать в диастоле, как кровь в сердце; звук был каким-то студенистым.
И женщина на сцене начала двигаться.
Это был не танец, а скорее какой-то жуткий вид исполнительского искусства. Она ловко плыла среди таинственной музыки и света, незаметно сбрасывая с себя части вуали. Тем временем свет постепенно приобретал новые цвета — зелёные, жёлтые, багрово-лиловые — так томно, что всё зрелище становилось похожим на жуткий сон.
В конце концов, девушка осталась голой, если не считать розоватых полупрозрачных стрингов.
Грязеподобный свет играл со зрением Фила, в то время как глубинные звуки отвлекали его ещё больше. Это был трюк. Поначалу он не заметил в девушке ничего необычного, но по мере того, как он приучал свой взгляд, детали стали всплывать на поверхность таинственно, словно магия. Черты лица, казалось, появлялись и исчезали. Левый глаз девушки был крошечным, как горошина, а правый — большим, как алый бильярдный шар. В остальном её лицо было обычным.
Но с её телом, как вскоре понял Фил, было что-то не так.
«О, боже…»
Её босые растопыренные ступни разделялись лишь на пару скрюченных пальцев. Руки у неё были те же: двухпалые. Когда она качнула головой в сторону звуковой панихиды, мерцающие чёрные волосы на мгновение спали, показывая, что у неё вообще нет ушей, даже отверстий или углублений там, где должны быть уши. Её пупок тоже был полностью отсутствующим — никаких намёков на что-либо подобное на её животе. Её груди танцевали на свету, каждая увенчанная идеальным тёмным соском. Ещё больше сосков — полдюжины с каждой стороны — спускались по её гладкому торсу и животу, как соски на подбрюшье волка.
Фил так и не попробовал своего десятидолларового пива. Гротеск на сцене приковал его взгляд; несмотря на отвращение, он не мог отвести глаз, даже если бы это было возможно. Всё больше и больше танцовщиц приходило и уходило, каждая из которых таила в себе какие-то генетические уродства, которые, если уж на то пошло, превосходили даже предыдущие описания Игла. У одной девушки было три руки (две из них нормальные, но третья крошечная рука торчала из подмышки, как сухая ветка), у другой — одна рука, а у третьей девушки руки были совершенно бескостные — вялые трубки плоти, раскачивающиеся туда-сюда, с высохшими пальцами на концах. Ещё одна танцовщица демонстрировала несколько грудей, по четыре с каждой стороны, висящих как блины, не говоря уже о голове, которая казалась сплющенной.