Крейсерова соната
Шрифт:
– Когда?..
– Он умер год назад, – ответил Модельер, изображая неподдельное горе. – Я поместил труп сюда, чтобы когда-нибудь ты его увидал. Сам же на «Мосфильме», под присмотром спецслужб, заказал сериал жизнерадостных роликов, чтобы народ видел своего Первого Президента, знал, что он жив и здоров.
– Но ведь он был мой гарант!.. Я был его преемник, и он одним своим существованием делал мою власть легитимной!.. Что будет теперь со мной?
– Теперь я твой гарант! Я делаю твою власть легитимной!
Кусок лица с верхней губой сполз с мертвого черепа, и обнажился золотой зуб, в котором Счастливчик увидал свое крохотное отражение.
– Я твой друг и твой раб!.. – Модельер страстно приник к Счастливчику. – Я твой гарант и прах с твоих ног!.. Доверься мне!.. Нам нужна последняя ритуальная жертва!.. Уверен, он бы одобрил мой замысел!.. –
– Нет!.. – Счастливчик оттолкнул Модельера. – Он был добрый, человечный, отзывчивый, читал наизусть стихи Мандельштама и Артюра Рембо, держал на столе книги Набокова и Мураками! Он бы протестовал!.. Повторяю, крови больше не будет!.. Я увольняю тебя!.. Пойдем отсюда!..
– Да, мы уйдем… Но еще минута терпения… Я покажу тебе твою Тайну…
Модельер толкнул замаскированную дверь, и они прошли в соседнее помещение, ничем не напоминавшее мраморный саркофаг, где они только что пребывали.
Так выглядят старые бани, облицованные ржавым, потрескавшимся кафелем, с прогнившими, капающими трубами, мутными зарешеченными светильниками под грязными потолками, из которых сквозь нездоровый туман падает желтоватый свет. Под этим чахоточным светом, на каменном склизком полу, стоял стеклодув Тихон, в своей обычной скуфейке, в клеенчатом фартуке, надетом поверх подрясника, держал знакомую большую бутыль с млечной эмульсией, сливал ее в отверстие пола. Тут же, рядами, стояли старые эмалированные ванны, какие выбрасывают на помойки из коммунальных квартир, в коричневых болезнетворных накипях, с истертыми краями, с изогнутыми, уходящими под потолок трубами. В ванных находился желеобразный студенистый состав. В этом прозрачном застывшем растворе, словно рыбы в холодце, лежали одинаковые голые человечки, с торчащими из анальных отверстий трубками. В ванной виднелись медные электроды. Кругом вились плохо изолированные провода, подключенные к грубым допотопным амперметрам. И в этих гальванических ваннах, в голых, худых, с закрытыми веками людях Счастливчик с ужасом узнал своих двойников.
– Боже, кто это?! – едва не падая в обморок, воскликнул Счастливчик.
– Это твоя Тайна, – сказал Модельер. – Ты вынудил меня ее открыть… Ты не Рюрикович и не Рабинович… Не продолжатель династии и не безродный бомж… Не существо, рожденное от матери и отца… Ты – синтезирован с помощью токов из биораствора, из которого, как из жидкого стекла, создал тебя стеклодув Тихон! Когда под воздействием тока раствор начал густеть, Тихон вставил в комочек синтезированного вещества обычную трубочку для коктейля, следуя традициям мастеров Гусь-Хрустального, выдул тебя как бутылку, а затем еще двенадцать таких как ты, используя в качестве образца рисунок Диснея… В этом смысле, Тихон – действительно твой духовный отец… Ванна, где ты лежал, является материнским лоном, тебя породившим, стеклянная бутыль, созданная Тихоном, в каком-то смысле – твоя родная сестра… Но ты не рожден, а создан! Посмотри, у тебя нет пупка!..
Счастливчик как заколдованный, повинуясь жесту Модельера, заголил себе живот. Действительно – пупка не было, а вместо пупочной вмятины было гладкое, покрытое рыжеватым пухом брюшко.
– А теперь пощупай поясницу, в районе копчика… Обнаружишь маленькую пипочку, куда была вставлена трубка, через которую вдувался сотворивший тебя воздух…
Счастливчик послушно приспустил штаны, завел руку за спину и нашарил твердый, похожий на автомобильный сосок, выступ.
«Боже мой, я – надувной!..» – в тоске подумал Счастливчик.
– Теперь ты знаешь свою Тайну, – жестко сказал Модельер. – В любой момент ты можешь быть диссоциирован и превращен в бесплотную муть, состоящую из капелек крахмала и жира. Вместо тебя из любой ванны я подыму любого твоего близнеца. И он станет Помазанником. Выбирай! Или остаешься верен данной мне клятве, и мы вместе пойдем к невиданному торжеству, или, пропущенный сквозь очистные сооружения, ты станешь высыхающей лужицей на полях аэрации… Ты согласен на ритуальную жертву? Я спрашиваю, ты согласен?
– Согласен, – чуть слышно произнес Счастливчик, глядя на жуткий ряд эмалированных ванн с одинаковыми худосочными близнецами. – Мы сможем сделать так, чтобы у моего прошлого не осталось свидетелей?
– Так и задумано… В огне очистительной жертвы сгорят Крокодилов, Тихон, несколько секретных агентов, участвовавших в твоем синтезе, а также группа ученых,
– Спасибо… – Счастливчик сжал Модельеру руку. Тот стал вдруг похож на Бориса Моисеева и на несколько минут припал к губам Счастливчика своими алыми, влажными устами.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Дом культуры, принадлежавший когда-то крупнейшему автомобильному заводу, где собирались на свои торжества рабочие и инженеры, а их дети справляли новогодние елки и майские утренники, где чествовали героев труда и перед наивным и верящим в коммунизм пролетариатом выступал комсомольский певец Лещенко, бодро, словно молодой жеребец, потряхивая головой при словах «Родина-мать», – теперь этот великолепный, облицованный дорогим ракушечником чертог стал собственностью знаменитого на всю Москву, доброго и просвещенного кавказца, чьи ночные клубы и роскошные казино, словно стоцветные павлины, распускали в темном московском небе свои перламутровые перья. В Доме культуры, переименованном в Дворец «Голден Мейер», размещались игральные автоматы, стриптиз-бары, боулинг, уютные интимные сауны, номера, где утомленные патриции могли уединиться с ласковыми и искусными в любви полонянками. Огромный зал, однако, не был поделен на мелкие отсеки, а был сохранен владельцем, ревнителем искусств и пламенным меценатом, для концертов всемирно известных артистов, таких как Майкл Джексон, который именно после выступления в «Голден Мейер» решил стать белым и сменить пол. Когда его спросили, какой бы он хотел выбрать пол, Майкл не задумываясь ответил: «Пол Маккартни». После чего в «Голден Мейер» был срочно вызван последний из «битлов» и – о чудо геронтологии! – дал трехчасовой концерт, на котором присутствовал сам Патриарх. Здесь же при большом скоплении духовенства, представителей элит и жутко расплодившихся нацменьшинств, устроил представление великий фокусник и маг Давид Копперфилд, который разрубил пополам красивую обнаженную дикторшу НТВ, отослал половины в два разных конца зала, а потом, получив их обратно, соединил разъятые части и станцевал с ожившей и несколько залапанной дикторшей веселый танец.
Именно в этом культовом дворце давалась премьера широко разрекламированного еще до представления балета «Лимонов», музыка для которого была написана двумя рок-композиторами по прозвищам Австралия и Антарктида, а костюмы и декорации исполнил культовый художник, выходец из России, Микаэль Шемякер. Сам Лимонов продолжал сидеть в тюрьме вместе с товарищами по партии, которых называл «саратники», ибо местом заключения был Саратов. Им вменялась в вину попытка государственного переворота в Южно-Африканской Республике, в пользу буров. Выдали Лимонова властям буряты, спутавшие себя с белым меньшинством ЮАР и не желавшие для своего маленького, возглавляемого певцом Кобзоном народа великих потрясений. Трансляцию балета предполагалось вести по каналам Центрального телевидения и по Си-Эн-Эн, для чего в зале были установлены телекамеры. У Дворца стояли огромные фургоны с антеннами-ретрансляторами. Вся телевизионная феерия была поручена мастеру театральных трансляций, изысканному эстету и другу саратовского узника, журналисту Крокодилову, про которого злые языки говорили, что именно он навел бурятов на след своего друга. Особую пикантность предстоящему действу придавало состоявшееся накануне выступление Министра бескультурья и матерщины, который сказал: «Мать вашу, это и есть высшее проявление гребаной российской демократии!.. Этот красный Хер Гевара портит воздух в тюремной камере, а его искусство создает озон нашей национальной культуры!.. Он – в зоне, а мы – в озоне, ха-ха-ха!..»
Был аншлаг, зал был полон. Здесь присутствовали сливки арт-критики, которая еще недавно упивалась мучительной либеральной эстетикой, где господствовал голубой, венозный цвет исколотых шприцем рук. Теперь же, утомленная гомосексуализмом, проникшим из салонов в Кремль, Правительство и Государственную Думу, критика все больше склонялась к алому цвету революции, предпочитая, однако, красить в эти огненные тона не мостовые и фасады домов, а холсты картин и театральные декорации.
Здесь был средний класс, считавший для себя обязательным следить за новинками искусства, чтобы можно было во время бизнес-ланча побеседовать с другом-дилером, или приятелем-брокером, или товарищем-менеджером о замечательном балете, где рассказывается о трагической судьбе какого-то цитруса.