Крестная мать
Шрифт:
— Ясно. Значит, так, Башметов: с прошлого визита вашего сына больше дома не было? И вы нисколько не беспокоитесь?
— А чего беспокоиться, лейтенант? Я же говорю: иногда по месяцу и больше его не бывает. Ездит куда-то, деньгу делает. Не в первый раз. Пусть ездит, дело молодое, и деньги нужны. А я дней и не считал, сколько их прошло. В запое был, прямо скажу, лейтенант.
— А какой это Игорь за ним приезжал? На какой машине? Как он выглядит, где живет?
Башметов поморщился, вздохнул, потер тощую, костлявую грудь заметно подрагивающей рукой.
— Я вам уже говорил: ничего не знаю. Дружков Вадьки не запоминаю, у меня
— М-да… Ну ладно. Давайте сначала все начнем, запишем в протокол. — Сайкин решительно, локтем, сдвинул на столе грязную посуду, освободил место. — Что-то мне не нравится, Башметов, как вы себя ведете. Сына нет дома почти месяц, может, и больше, а вы и пальцем не пошевелили. К нам, в милицию, давно пора идти, искать парня надо.
— Да никуда он не денется, лейтенант! — убежденно парировал Башметов-старший. — Калымит где-нибудь. Деньги так просто не даются. Иной раз и рискнуть надо. Это я так думаю. А как Вадька зарабатывает, не знаю.
— Вот и я не знаю, — по-начальственному кашлянул Паша. — А хочу знать. Служба такая. Поехали, отвечайте на вопросы…
…В областной автоинспекции Тягунов, покопавшись с разрешения знакомого капитана в картотеке, обнаружил нужную ему карточку. Цифры, списанные на обгорелом кузове «Жигулей», полностью совпали с цифрами в регистрационных документах на автомашину ВАЗ 21011 гос. номер такой-то, выданных на имя Морозова Алексея Павловича, проживающего по адресу… Все совпадало!
Итак, машина Морозовых. И, разумеется, в гараже Бородкина она оказалась не случайно. Не случайно, конечно, погиб и сам Бородкин. Кто-то убрал свидетеля преступления. А, возможно, и одного из участников.
Тягунов обязан был обо всем тут же доложить начальнику отделения, Косову. Но Вячеслав Егорович не сделал этого. Прежде всего он решил встретиться с Татьяной. Странное предчувствие родилось в его душе и продиктовало решение. «Сходи сначала к ней», — посоветовал внутренний голос, и он охотно подчинился. Но намерениям Тягунова не суждено было сбыться: уже к вечеру он понял, что заболевает окончательно — резко поднялась температура, его лихорадило, кружилась голова, и Вячеслав Егорович едва добрался домой…
Глава двадцать пятая
Саня Зайцев жил с родителями, неподалеку от Марийки. Она как-то была у него дома (посылали из театра) и теперь увернно, но с бьющимся все же сердцем звонила в дверь. Потрясенная, все еще толком не пришедшая в себя, Марийка тем не менее решила действовать. Прежде всего хотела поговорить с партнером по спектаклю и понять: было ли его собственной инициативой так разнузданно вести сцену в шалаше или все позволил Захарьян, а она ничего не знала? В любом случае Марийка не собиралась оставлять все случившееся на премьере «Тайной любви…» без последствий. Зрители шокированы, многие в театре ей сочувствуют, поддерживают, требуют, чтобы она защитила свои честь и достоинство. Точно так думала и сама Марийка. Придя в тот кошмарный вечер в себя, она устроила за кулисами грандиозный скандал, билась в истерике, трбовала объяснений от Зайцева и Захарьяна. Но все ее эмоции ушли в песок: ни Михаила Анатольевича, ни Сани уже не было в театре, а возле нее хлопотали Катя с Яной да посмеивающаяся Анна Никитична. Они дружно отпаивали ее горячим душистым чаем и какими-то каплями с очень неприятным, резким запахом, трещали сороками, что «спектакль получился
— Ты превзошла самое себя, детонька! — Анна Никитична восторженно закатывала глаза. — Это было что-то шекспировское! Я такого никогда в жизни не видала. А я, слана Богу, тридцать лет в искусстве, понимаю, что к чему.
— Да вы что — с ума все посходили? — кричала на них Марийка. — Что вы несете? Какой еще «классный спектакль»? Какой Шекспир? Меня, извините, чуть не трахали на сцене, на глазах публики, а вы тут аллилуйю поете! Я это так не оставлю, я обращусь в суд! И Зайцев сядет.
— Да он-то при чем? — пыталась урезонить Марийку Анна Никитична. — Саня великолепно играл свою роль — очень эмоционально, правдиво. А то, что не сдержался, лишнего себе позволил… Да он и не позволил, просто переиграл. Это все так и поняли. И ты должна это понимать. С мужчинами это случается, что тут страшного?
— Я, вон, и то… — хмыкала Катя. — Извелась, глядя на вас. Вы же такое устроили! Жаль, что тебе, а не мне Михаил Анатольевич эту роль дал. Я бы сейчас не верещала из-за такой мелочи. Подумаешь, партнер на сцене кончил! Ха!
Марийка какое-то время обалдело переводила взгляд с одной на другую.
— Послушайте… вы что, окончательно долбану-лись? Или наполовину? — Она вскочила с кушетки, на которой лежала, отшвырнула склянку с каплями. — Неужели вы действительно не понимаете, что со всеми нами происходит? И что на сцене произошло?!
— Да что произошло-то? Что? — бубнила Яна, пожимая пухлыми покатыми плечами и вполне непонимающе-искренне смотрела на Марийку. — Саня перестарался малость, только и всего. Сильно возбудился, вот и… Анна Никитична правильно говорит: с мужчинами это случается от сильных переживаний на сексуальной почве. И нечего трагедию делать. Маленький театральный конфуз, только и всего. В том же Голливуде, я читала, актрисы кино, случается, и беременеют во время съемок, это оговаривается в контрактах, им потом выплачивают расходы на аборт. Или пособия на воспитание ребенка, если она захочет его оставить. Но у вас с Саней дело до этого не дошло, все зрители видели… гм… Испачкал он тебя, да. А полового акта не было.
— Дура ты! Дура! — закричала Марийка. — Как ты можешь такое говорить? Нас в скотов превращают, заставляют заниматься сексом на глазах у зрителей, а ты еще философствуешь тут. В Голливуде! Расходы на аборты!.. Да плевать я на этот Голливуд хотела, я не в Америке живу. И не хочу так жить!
Она решительно тряхнула головой, белокурые ее длинные волосы посыпались по плечам.
— Я этого так не оставлю! Ни за что! Поняли? Ни за что!
— Это же авангард, детонька! — успокаивала Анна Никитична. — Я старая и то кое-что поняла. А ты бесишься.
— Ты бы видела, что потом в театре творилось, Марийка! — примирительно-ласково говорила и Катя. — Минут двадцать нас со сцены не отпускали. Тебя тоже требовали, но Михаил Анатольевич сказал, что ты очень перенервничала, не можешь выйти.
— Он сказал: эмоционально потратилась, — поправила Яна.
— Ага, так он сказал. И все правильно поняли. Тебя никто не осуждает, Марийка. К голым актерам все уже начинают понемногу привыкать. Ты же знаешь, вон, в Камерном нашем театре: и Наташа Буйнова раздевается, и Олег Тарасов в «Сне…» по Достоевскому. И ничего. Оправдано смыслом спектакля, его философской сутью. И нашего Захарьяна можно понять.