Крест

Болдова Марина Владимировна

– Давай, слушаю.

– Я жил в Кротовке. Двадцать два года назад. Слышал, тогда, в восемьдесят четвертом там был пожар. Женщина молодая сгорела.

– Слышал. Там еще ребенок…

– Нет-нет! Дочка жива осталась. Ее спасли. Корзинку с ней я под дверью у себя нашел через несколько дней.

– Так ты?

– Это мой дом сгорел и моя жена. Любава.

Лукич опешил. Он, конечно, помнил эту историю. И как не помнить!

– Так ведь мужа-то и обвиняли!

– Нет, я не виноват. Я в это время в городе был. Проверили потом, отпустили. А вот кто действительно мой дом поджег, я до сих пор не знаю. В начале пытался искать, только тетка Любавина меня обвиняла, не мог я в деревне оставаться. Так и заглохло

все.

– А что сейчас? Ты дом-то у Елены за этим купил, чтобы поближе к Кротовке?

– Наверное. Хотя, покупал – не думал. Есть еще одна вещь. Накануне отъезда я получил записку. В старом, тех времен конверте.

– Угрозы?

– Нет. Только два слова «ОНА ЖИВА». И все. Такое впечатление, что кто-то попытался мне напомнить о тех событиях.

– Возможно, но зачем? Ты, как я понимаю, единственный заинтересованный человек? Тетка-то уже померла давно, так?

– Так. Слушай дальше. Это еще не все. Вчера я ездил в город по вашим делам.

– Спасибо тебе.

– Да не на чем. Мне уже возвращаться, но тут позвонила мне старая знакомая, двадцать лет назад у меня с ней был короткий романчик. Так, интрижка. Расстались вполне мирно. А тут она просит срочно приехать. И утверждает, что это она прислала это письмо. Я и рванул сразу. Ехать всего ничего – минут двадцать. Звоню в дверь – не открывает. Забеспокоился.

– Что так? Может, ушла куда?

– Обязательный она человек, Галина. Была.

– Неужели труп?

– Вызвал я друга своего, из прокуратуры, побоялся один в квартиру вломиться. Открыли Галина – с пробитой головой. Еще жива была. Последние слова ее показались мне сначала сплошным бредом. Что-то про папку, рисунок, записки. Еще о метрике чей-то. А под конец про крест какой-то. Могильный что ли?

– Так. И ты уже сделал какие-то выводы?

– Так, может и ерунда. Но, согласись. Записка была. Ваш парнишка откуда пропал? Правильно, с кладбища. Санек видел, как крест поворачивался, так?

– Ну, этот может и соврать!

– А если нет? Если все это из одной оперы?

– Ты сейчас притянул за уши кучу фактов. Спору нет, определенная логика присутствует. Надо разбираться. Кстати, раз уж мы затронули тему крестов, ты ведь Крестовскому зять?

– Зять. А ты о нем откуда знаешь? Неужели он и здесь побывал?

– До вчерашнего дня я про твоего родственника слыхом не слыхивал. Вишняков просветил. У него с ним, похоже, свои счеты.

– Он, блин, для меня бельмо на глазу, – Махотин вздохнул.

– Да хрен с ним. Ты послушай, что я тебе про Крестовских расскажу. Рождественка-то издавна им принадлежала, их имение было за Юзой. Вот я думаю, родственник он, твой Крестовский или однофамилец нашим? Не знаешь ли чего?

– Вряд ли он имеет какое-то отношение к местным. Сам он всю жизнь в городе прожил. И родился там же, наверное. Жил с матерью, отца не помнит. Нет, скорее однофамилец. А тебе зачем?

– Историю люблю, – Лукич немного смутился.

– Тайнами увлекаешься? Сокровища предков покоя не дают?

– Ты смейся, смейся! А я тебе пока кое – что расскажу. Только не перебивай, ладно? Потом поймешь, что тебя мой рассказ непосредственно касается.

– Интересно!

– Вот, – Лукич протянул Махотину тетрадку, – Тут все, что я собрал про Крестовских и Челышевых. Эти – в Кротовке жили, тоже баре. Я в детстве еще про них от деда своего слышал. Дед у меня у них, у Крестовских, в юности на конюшне служил. Много что про них знал. Он меня как-то на кладбище старое водил, вроде как на экскурсию. Я бродил между могилами и читал имена. На широкой плите два одинаковых креста рядышком. «Это – первенцы Александра Сергеича – Ванечка и Мишенька. Два годочка прожили всего. А вот и сами Александр Сергеич и Аннушка его, царство им небесное», – дед Прохор показал мне на две могилы, – «Барин в тот

год, когда младшенькая родилась, преставился, а барыня на два года его пережила. В двадцать втором ушла. Плохо им жилось, не могла им большевистская власть простить, что богатыми раньше были. А они все, что у них было, этой власти отдали, только бы жить им разрешили. Отселили их в маленький домик на окраину, кругом только поля, да круча над Юзой… А усадьба потом сгорела вдруг, в одночасье. Совсем их гнобить начали: мол, сами подожгли. А они тихо жили. Дочка старшая Верочка тогда уже большенькой была, она у них до революции родилась. Бедно жили, с хлеба на воду, да и хлеба-то тогда не было вдосталь – голод!». Я тогда еще долго пытал старика, а дед охотно рассказывал. «Потом, после смерти Анны, девочкам совсем туго пришлось. Анфиске два года, Вера восьмилетку закончила. Помогали люди, чем могли. Кто с ребенком посидит, пока Вера в поле, кто картошки вареной принесет, да капусты квашеной. И ведь выжили! Только Вера так замуж и не пошла ни за кого. Сестру на ноги ставила. А вот Анфиса жениха нашла, тоже барского рода. Челышев Мирон. Тот самый, из Кротовки. Он там с сестрой жил, с Надеждой. Мирон поначалу к Вере сватался, одногодки они. Но отказ получил решительный. А уж как Анфиса подросла, он к ней. Даже переехал к ним с Верой в Рождественку, сестра дома одна осталась» Память была у деда – позавидовать можно. Все имена помнил! А я все потом записал.

Махотин молчал. Он пока ничего не понимал, зачем ему все это? Лукич продолжал.

– Смотри, что получилось. Я тут все стрелочками разрисовал, – он протянул Махотину листок бумаги со схемой. Поженились Мирон Федорович Челышев и Анфиса Александровна Крестовская в 1939 году. Через год родился у них сын Саша. Жили они в Рождественке, вместе с Анфисиной сестрой Верой. И тут беда случилась. Утонул Саша в Юзе, ему едва четыре года исполнилось. Анфиса с Мироном уезжают в Кротовку к сестре Мирона Надежде Федоровне. А Анфисина сестра Вера, как рассказывал дед, вскоре пропала из Рождественки. Дом потом достался мужу Елены, а теперь ты его купил. Понял? А теперь слушай внимательно. Ты фамилию своей первой жены знаешь?

– Иванова.

– Иванова – это по мужу первому. А в девичестве она Челышева была. И Надежда Федоровна, тетка ее тоже Челышева. Что, не спрашивал никогда? Вот, – Лукич ткнул карандашом в схему, – Здесь твоя Любава, младшая дочь Анфисы Крестовской и Мирона Челышева, понял теперь? Когда они умерли, она совсем еще ребенком была, ее стала воспитывать младшая сестра Мирона Надежда. Да, та самая тетя Надя. А все родственники Любавы по материнской линии у нас на кладбище покоятся. Это возле их могил Мишка пропал.

Махотин сидел ошеломленный. Не нарисуй Лукич схему, он давно бы уже запутался. А так все связи, как на ладони. Только сейчас он понял, откуда у Любавы эта правильная речь, знание языков и истории.

– Но какое отношение это все имеет к нынешним событиям? И к ее смерти?

– Может, и никакого. А может и… Дед еще рассказывал, что Крестовские не все ценное казне отдали, как и Челышевы. Что-то припрятать успели. Подумай, где? Правильно, на кладбище. Возможно?

– Не факт!

– А кто о фактах говорит? Просто подумай, кто мог узнать о якобы спрятанных сокровищах? Местные все знают, что там ничего нет.

– Откуда такая уверенность?

– Я там все… исследовал. Еще в юности, – опять смутился Лукич, вспомнив, как смеялись над ним односельчане.

– Ты?! Это круто! Что б сам участковый! – Махотин от души расхохотался.

– Смейся, смейся! Сейчас бы не знал ничего, не интересуйся я историей этих мест! Нет, чтобы «спасибо» сказать!

– Спасибо, Семен Лукич. Нет, правда, сам копал? – все еще весело спросил Махотин.

– Копать, не копал, а надгробия обследовал. На предмет скрытых рычажков или пружинок.