Крест поэта
Шрифт:
Грузин приехал в деревню. На Сталина похожий, но гораздо моложе. Галифе синие. Китель зеленый, как у Иосифа Виссарионовича. Кобура на ремне. А в кобуре пистолет. Пощелкал, пощелкал на счетах, накинул на нашу буренку, на рога ей, бечевку и повел ее в районный центр — за налог. Денег нет. Мяса нет. Шерсти нет. Масла нет. Картошки нет. Семечек нет. Желудей нет. Черемухи нет. Конопли нет. А все — сдавай. Да без опозданий сдавай.
Буренка сердито идет, но не упирается. А грузин, похожий на молодого Иосифа Виссарионовича, — впереди. Трусцой и шагом, трусцой и шагом. Грузин оглядывается на буренку. Буренка на мать. Мать — на нас.
— Корову арестовали!
— Корову арестовали!
А грузин, нормальный, без упреков и гадостей, как бабахнет из пистолета над буренкой, как бабахнет! Буренка замотала рогами, застучала копытами и на грузина. Грузин — на забор. И мы с ним — на забор. Он стреляет вверх, а мы вниз валимся.
К вечеру у сарая грузин пригрозил буренке конституцией, попил у нас парного молочка и отбыл, похлопав отца по плечу, держащегося у калитки на костылях: — Карашё воиваль! Карашё воиваль!
А на занятиях Софья Александровна не смогла мне в глаза посмотреть, отводила и отводила. А когда я сам пытался заглянуть ей в глаза, она, как буренка, медленно прикрывала веки и медленно отворачивалась. Но по-прежнему заставляла нас зубрить:
Два сокола ясных Вели разговоры.
Первый сокол Ленин,
Второй сокол Сталин.
А кругом летали
Соколята стаей.
Засыпал я среди теплых братьев и сестер. Постель на полу — дерюга, кошма, тулуп. Замечательно. Притих — задышал, ровно и крепко. И во сне начиналось настоящее кино: дуб, огромный, могучий, ветвистый, а на дубу — Ленин и Сталин. Ленин — без пальто и кепки. Без шарфа, галстука и трибуны. Красный — и крылья по бокам красные. А Сталин — бех кителя, без медалей и орденов. Красный — и крылья по бокам красные. И желуди, желуди под дубом!.. Горстями греби.
Дуб шумит и качается на октябрьском ветру, шумит и плещет листьями, а Ленин и Сталин, два сокола багряных, взлетают в грозу и кричат, взлетают в кромешное пламя и ультимативно кричат:
— Революция свершилась!
— Революция свершилась!
А соколята, оранжевые, белые, желтые, розовые, голубые, черные, серые, сизые, рассыпаясь, поднимаются за ними и клюются между землею и небом, между собою клюются и повторяют: “Революция свершилась!”
Как мы на уроке, зубрят!..
* * *
В мартен я попал без Сталина. А Слава Богданов — на коксохим без Сталина. Я — с Ивашлы. А Слава — с Васильевки. Сталин к тому времени в мавзолее лежал. Рядом с Лениным. Вдвоем лежали. И над дверьми Мавзолея объявлялось: “Ленин — Сталин”. Решение правительства напечатали — соорудить пантеон, куда класть отменно выдающихся деятелей КПСС и государства, значит — народа.
Народ поддержал решение соратников Сталина — соорудить пантеон, собрался сооружать, но решение кто-то притормозил. Жаль. И Сталина вынесли. Зачем? Лежали бы сейчас — Ленин, Сталин, Хрущев, Брежнев, Андропов, Черненко, а там — другие отменно выдающиеся: захотел — вытер обувь и в пантеон, ликуй...
В мартен я попал без Иосифа Виссарионовича. Ставили нас, сбежавших из растерзанных деревень юнцов, на весы, медсестры ставили:
— Пятьдесят три!
— Шестьдесят семь!
—
Это — килограммов, уточняли... Вес подходящий — в мартен. Щуплый — в сантехники. И шустрил возле весов бойкий администратор. Лысый, в жилете — ладошки в карманы. Галстук — в крапинку. Плотный. Курить не разрешает. Торопит. Ленин и Ленин. Даже картавит. Р-р-р-р! И — точка.
— Шестьдесят девять! — восклицала медсестра... А в жилете и с галстуком в крапинку, Абрам Ильич Боричко, директор ремесленного, как подхватит:
— Шестьдесят девять! В мартен его! — И по спине меня, по спине! А Славу за ухо: — В ремонтники!
Боричко — Боричко и есть. Добрый, с юмором, Абрам Ильич. Владимир Ильич, Иосиф Виссарионович, Абрам Ильич. Ленин, Сталин, Боричко — наши кумиры, наши воспитатели.
Софьи Александровны нет, Дарьи Ивановны нет, зато Рахиль Моисеевна у нас во Дворце культуры в литкружке преподает. Она еще лучше Софьи Александровны — не запинаясь шпарит:
Столетие страницы шевелит -
Сто долгих лет борьбы, труда и славы!
Не призрак бродит, а солдат стоит
У стен коммунистической державы.
Рассветный сумрак начал розоветь,
И часовой в упор глядит на Запад,
Где лев британский, как простой медведь,
Сосет — голодный — собственную лапу.
Столетия терзая материк,
Несутся атлантические воды
И бьются в берег, где Нью-Йорк воздвиг
Большую статую для маленькой свободы.
И часовому видно, как вдали
Просторами сменяются просторы, -
Не призрак бродит: плоть и кровь земли
Бушует, разворачивая горы.
Ветра истории страницы шевелят,
И нет правдивей, нет вернее этой,
Написанной сто лет тому назад ,
Грядущей биографии планеты!
Рахиль Моисеевна хвалила автора, Михаила Светлова, хвалила Французскую революцию, Парижскую Коммуну и заключала:
— Революция, вы же будущие поэты, революция обновит и узаконит справедливость на земле! Земля — свобода! Свобода — человек! Человек — братство! А братство — труд! А труд — равенство наций. А нации — КПСС! КПСС — единая любовь, единая воля миллионов, КПСС — Ленин! КПСС — разгромила культ личности Сталина, осудила репрессии, ликвидировала тюрьмы и насилие!..
Рахиль Моисеевна доставала из потертой сумочки, довольно вместительной, сухарик и конфетку, хрустела вкусно, неторопливо, запасалась вдохновением. Иногда груди ее выползали из-под темной недостиранной кофты и, пошевеливаясь, как живые близкие существа, отдельно от нее, но вместе с нами — внимательно слушали Рахиль Моисеевну, жующую и советующую:
— О партии писать, о Ленине писать, о Никите Сергеевиче надо писать! Кого стесняться? Советской власти — матери нашей?
Из литературного кружка мы с другом, слесарем, Вячеславом Богдановым, возвращались отмеченные. В общежитии у нас — по койке. Возле коек — по тумбочке. А в тумбочке — сухари и конфеты, того же сорта и цены той же, что и у Рахиль Моисеевны. Она — поэтесса, и мы — поэты... Сталина ругаем. Ленина любим.