Крепы
Шрифт:
— Что с вами? — спросил я. — Вам плохо?
Подбородок и нос моего спутника побелели и заострились, но руки его все так же оставались на руле, только нога скользнула с педали газа на педаль тормоза. Голова Геннадия Виссарионовича была запрокинута, глаза, наливаясь кровью, смотрели в потолок нашей машины.
Прямо перед нами за ветровым стеклом, развернувшись поперек улицы, встал грузовик. Его нелепый массивный кузов загородил солнце. Я обернулся и увидел то, чего и ожидал, — медленно катящийся красный микроавтобус.
—
— Почему я должен куда-то бежать, зачем?
— Будете задавать вопросы, вам же хуже! Бегите, я говорю!
Из кабины грузовика выскочил шофер — плечистый, лысоватый детина в потрепанном полосатом костюме. Я видел, как неторопливо, на небольшой скорости приближается красный микроавтобус. Можно было уже сквозь его отражавшее солнце ветровое стекло разглядеть личико молоденькой учительницы и ее красное пончо.
— Да идите вы! — сказал Геннадий Виссарионович. — Бегите!
Для чего-то захлопнув за собой дверцу, я огляделся. Метрах в трех впереди шофер в полосатом костюме, сзади автобус. Геннадий Виссарионович сидел в машине, голова его по-прежнему была откинута, он не шевелился. Бежать казалось глупо, но оставаться на месте мне отчего-то тоже не захотелось. Я вспомнил, что за протекшие сутки в этом городе я не видел ни одного милиционера.
«Это город душевнобольных? Или это такой своеобразный вид провинциальной мафии? Сами на наркотиках и о приезжих не забывают… Теперь это все равно. Нужно отсюда уйти и, как минимум, добраться до гостиницы. Билет на самолет у меня есть».
Рядом со мной в стене была узкая дверь с большой деревянной ручкой. Я подергал за ручку — дверь не подалась. Я сделал несколько быстрых шагов в сторону полосатого шофера: почему-то он вызывал больше доверия, чем компания из микроавтобуса, — и только тут увидел в непосредственной близости, в каких-то десяти шагах от себя, островок жизни. Его просто загораживал кузов грузовика. Там были люди: небольшая чистая витрина кафе, одноногие столики, белый колпак за стойкой, кашляющие старики, дети, жующие пирожные, какие-то женщины…
Шофер шагнул навстречу и попытался схватить меня за руку, но я вывернулся и мгновенье спустя толкнул стеклянную дверь. Рядом с дверью прямо на стекле витрины красовалась мраморная табличка: «Памятник архитектуры. Кафе-закусочная конца двадцатого века».
— Кофе с молоком. Если можно, погорячее, — потребовал я, обращаясь к белому колпаку. Я встал лицом к стойке и теперь боялся повернуться.
— У нас только черный, холодный.
Он вытирал стойку.
— А телефон у вас есть?
— Могу вам предложить заправить кофе сгущенным молоком.
— Да, пожалуйста.
Он отложил свою тряпочку и сочувственно спросил:
— Устали?
—
— У вас, наверное, больное сердце?
У него были голубые глаза, и коротенькие реснички часто-часто дрожали.
— Так есть у вас телефон?
— Вы хотите выпить кофе или вам нужно позвонить? — Он вдруг перестал моргать и строго посмотрел на меня. — Если вы хотите позвонить, телефон находится в задней комнате, но, Алан Маркович, стоит ли так нервничать? Куда, кому вы собираетесь звонить?
С минуту я тупо смотрел на его белый накрахмаленный колпак, потом все-таки спросил (чувствовал, что в мою спину уже упираются десятки глаз):
— Откуда вы меня знаете?
— Выпейте кофе.
Передо мной на вымытой стойке уже стояла чашечка кофе с молоком. Я взял ее. Чашечка оказалась ледяной.
— Зачем же так волноваться? — Бармен улыбнулся. — Выпейте кофе, успокойтесь…
Я покорно перешел за столик. За витриной было пусто — пустая улица. За толстым стеклом с мраморной табличкой — ни грузовика, ни микроавтобуса. Машина Геннадия Виссарионовича тоже пропала. Я отметил, что не слышал шума моторов, и пригубил кофе.
Кафе вовсе не было полным, как мне сперва показалось. Два мальчика пили лимонад и ели пирожные, в углу сидел старик с такой же, как у меня, чашечкой кофе, а совсем рядом со мной, у соседнего столика, стоял патлатый подросток. Я видел его сегодня утром в ресторане. Рядом с подростком — та самая девушка-кукла, и она тоже смотрела на меня. Мне стало смешно. Кто она? Кукла, удравшая из музея и переодетая девушкой, или девушка, работающая куклой в музее? Когда глаза мои встретились с ее почти живыми глазами, она сказала весело:
— Привет!
— Привет! — отозвался я.
— Нам, кажется, нужно поговорить.
«Что бы тут ни происходило, — подумал я, — это все происходит по кругу, неизменно возникают одни и те же лица. Если кто-нибудь попался тебе на глаза, то в течение двух часов ты опять встретишь этого человека».
XIII
Я взял свою чашечку и перешел к ним за столик. Я больше ничего не сказал, ждал, пока заговорят они, но они пили кофе и молчали. Наконец кукла лукаво сощурилась и спросила:
— А вы знаете, что вас хотят убить?
— Меня убить? Кто? — Мне стало совсем смешно. — Скажите, это вы в музее исполняете роль куклы или я обознался?
— Нет, вы не обознались, но вы все перепутали. Я — та самая кукла, исполняющая здесь роль девушки.
— Значит, все-таки мистика?! — Я поставил чашечку на стол так, чтобы произвести побольше звона.
— И нечего тут удивляться, — обиделась она. — В старые времена делали механизмы похлеще современных. Вы же сами электронщик, должны знать, что у каждой машины есть душа.