Крепостной Пушкина

Берг Ираклий

— Аккурат четыре тысячи, Александр Сергеевич.

Что-то здесь было не так. Не встреть вчера он того странного человека, представившегося его крепостным из Кистенёвки, разодетого в пух и прах (по крестьянским меркам), с почти физически ощущаемым могучим интеллектом, с речью, совершенно не похожей на речи крестьян (тем более что Пушкин, сильнейший лингвист своего времени, без труда разгадал потуги на её упрощение), очевидно образованного, он бы не усомнился. Но сейчас, в минуту внутренней сохранности, когда все чувства обострились, ему хватило мгновения, чтобы понять — здесь ложь. Михайло Калашников лжёт ему.

— Что-то мало выходит, Михайло, — доверительно обратился Пушкин к управляющему, —

в соотношении мало. Моих двести душ ведь, так?

— Так, Александр Сергеевич.

— Выходит по двадцать рублей ассигнациями на каждого. А батюшкиных крестьян всего сколько?

— Пятьсот шестьдесят две души по последней ревизии числится.

— Ага. И от них двадцать две тысячи рублей? Значит по сорок рублей с души, приблизительно. Вот так разница! Вдвое. Чем же мои хуже?

Управляющий еле заметно поморщился.

— Так ведь кистенёвские-то — нищета почти все, Александр Сергеевич, беднота, голь. Плохие люди. Недоброе. Не зря их ушкуями кличут.

— Вот как? — удивился Пушкин. — Расскажи.

Управляющий вздохнул.

— Говорить можно долго, можно и коротко, а всё одно: паршивый народишко — люд кистенёвский. Бунтовщики, мятежники, воры. Лентяи, бездельники, пьяницы. Их ваши пращуры из Болдино в Кистенёвку и направляли, весь лихой люд. Оттого и название — Кистенёвка! Кистень, значит. А улицы их так и зовутся, что не Самодуровка, то Бунтовка. Вот и весь сказ, государь мой. Счастье, что вообще платят, ей-богу. Простите великодушно за прямоту мою, Александр Сергеевич, наболело. Намаялся с ними, вот истинный крест.

Пушкин внимательно слушал и следил за Калашниковым, пытаясь понять, где тот его обманывает.

— А как вообще зарабатывают наши крестьяне? — решив не давить вопросами, чтобы самому не вызвать преждевременных подозрений, немного изменил тему Пушкин.

— Так это... отходничеством. В основном.

— А где, куда? Рассказывай, Михайло, мне интересно.

— Да кто где, Александр Сергеевич, кто где. Одни в бурлаках ходят, другие в гуртовщики идут, за Волгу. Третьи — до Самарской губернии добираются, батрачат, — и управляющий развёл руками, показывая недоумение перед столь пристальным интересом барина к рутинным пустякам.

— А торговцы есть?

— Да есть, конечно, как не быть. Ярмонки на что? На Макария купцы едут, да по пути берут товар.

— Погоди, погоди, я вспомнил. Писали мне что-то странное... Есть якобы у нас крестьянин один, Семён или Семёнов, не помню хорошенько, вот он якобы торговец знатный, аж в Петербурге дела ведёт. Только не знаю я такого, да и ты не рассказывал, — Пушкин с интересом уставился на управляющего. Тот побледнел.

— Да, верно, — продолжил Александр Сергеевич, будто вспоминая, — я ещё удивился, что мужик этот из кистенёвских, — писали, не болдинский, якобы торговец неплохой и оброк большой платит. Что такое?

Калашников задыхался. Бледность ушла с лица его, сменившись краснотой, кулаки сжались, и весь он представлялся с трудом удерживающим себя в руках человеком.

— Что с тобой, Михайло? Да ты никак знаешь, о ком речь? Неужто есть такой взаправду?

— Лжа это! — не то воскликнул, не то выплюнул старик, — есть мошенник, разбойник, кулак, сволочь, а не торговец честный. Изворотлив как змей, душегуб, каковых свет не видывал, но да ничто, вот где он у меня будет! — и Михайло помахал крепко сжатым кулачком перед лицом удивлённого этой вспышкой Пушкина.

— Однако. Да ты, брат, суров, — только и заметил поэт.

— Каюсь вам, государь мой, погорячился. Но есть ли мочь у человека терпеть нестерпимое? Ведь Стёпка этот — бунтовщик, вор, Иуда. Людей мутит, с разумения сбивает.

Калашников осознал, что забылся, старался говорить спокойно, но поднявшаяся в нём ярость не желала легко

отступать. Пушкин же, напротив, совершенно успокоился и хладнокровно изучал лицо управляющего.

Михайло был ему не чужой человек. Не совсем чужой. Бурный «роман» с его дочерью, Ольгой, принёс Пушкину немного счастья, но немало хлопот. Был момент, когда он хотел на ней даже жениться, но насмешка Вяземского, посоветовавшего именно это, отрезвила.

Родные отнеслись философски, с кем не бывает, мол, но сам он чувствовал определённый стыд и вину. Ольга быстро поблекла, став слишком говорливой бабенкой, ребёнок умер в младенчестве, Пушкин сделал немало, но и немного. Вольная для отца, её братьев и её самой, организация спешного брака с неким «личным дворянином», согласным за небольшую мзду принять на себя позор, небольшие подарки — вот, собственно, и всё. С отцом же её дело обстояло сложнее. Михайло был умён от природы и за счёт ума, подкреплённого крестьянской изворотливостью, всегда безошибочно указывающей ему, как вести себя с барами, добрался до должности старосты, а после и управляющего Михайловским имением матери Александра. Оценив его хватку и деловые качества, старшие Пушкины отправили Калашникова в Болдино, своё главное имение. Там по пути он и узнал, что барчук совратил его дочь. Александр допытывался, желал знать, как именно тот отнёсся к известию, но должного качества свидетелей не нашлось. Один говорил, что Михайло было раскричался, стыдил и позорил дочь, обещал какие-то смешные кары на головы прелюбодеев, тогда как другой уверял, что Калашников и бровью не повёл. Так или иначе, но уже восемь лет как он служил главным управляющим Болдина, и именно с его деловитостью Пушкин связывал часть надежды на поправление дел.

Сейчас же, глядя на с трудом сохраняющего контроль управляющего, вспоминая одновременно детали встречи со странным крестьянином, Александр чувствовал, что имеет дело с определённой загадкой, которую ему необходимо раскрыть. Загадки он любил, и интуиция шептала, что дело может статься серьёзнее, чем кажется.

Оставалось решить, как именно её разгадывать, — допытывать Калашникова сразу или временно отступить. Пушкин склонялся к первому варианту, но не успел приступить к делу, как вошедший сын управляющего, Фрол, доложил о прибытии господина Безобразова, супруга «Маргаритки», той самой двоюродной непризнанной сестры, что имела в своём распоряжении заёмные письма покойного дядюшки.

Принять его следовало незамедлительно, отчего Пушкин отпустил управляющего и сам отправился встречать гостя.

Глава 3

Глава 3

В которой Пушкин думал найти врага, а находит друга.

Достойно принять гостя вне Петербурга — означает накормить гостя.

Стол был неплох, и Пушкин засчитал это мысленно в пользу старого Калашникова. Три года усадьба не видела своих владельцев, но стоило приехать барину — и всё в наличии! Да, разумеется, обед на две персоны не идёт ни в какое сравнение с обедами на двадцать, тридцать и более человек, что так любили закатывать друг другу богатые и просто обеспеченные господа, переезжая из одних гостей в другие. Ходил даже анекдот о тамбовском помещике, владельце нескольких имений, который, изрядно отобедав, никак не мог понять, у кого же он сегодня пирует, кому ему следует отнести слова благодарности и похвалить мастерство повара, пока ему не объяснили друзья по кутежу, что ныне они заехали в его собственное имение. Правда это или нет, Пушкин не знал, но урона своей чести не терпел, при любой возможности (то есть при наличии достаточных денег) устраивал пиршества для друзей, и тогда не считался ни с чем.