Крепость

Буххайм Лотар-Гюнтер

– Ассистент? Нет, не военный корреспондент, но человек, который также не принадлежит к экипажу подлодки...

Тут я останавливаюсь и не знаю, как должен объяснить этому надутому павлину всю ситуацию. – Видите ли, я отвечаю за боцмана Бартля.

– Ради Бога!

Я бросаю автомат на плечо и испытываю фатальное чувство выглядеть преувеличенно воинственно – уже хотя бы потому, что я здесь единственный, кто имеет оружие. Нет! Бартль тоже имеет свою пушку, 7.65, в кобуре, а именно – как и раньше – на животе. Мой же Вальтер соскользнул мне почти на спину. Водитель адъютанта вытягивается по стойке смирно, а затем заводит машину, когда адъю-тант приказывает ему «Назад, во Флотилию!». Кюбельваген так сильно бьется задком по мостовой, что невольно

приходится держаться за верхний кант окна. Чертов «сырок»! Скачет как козел. Вместо того чтобы объезжать препятствия в виде ям и выбоин, водила просто гонит его упрямо по прямой. А может ему приспичило посрать и ломит в животе – тогда ему конечно до одного места, поломает ось он или нет. Наконец въезжаем на неповрежденную гранитную мостовую, и я говорю адъютанту в затылок:

– У меня здесь в сумке секретные вещи. Они должны попасть, как можно быстрее, в Берлин. Мне нужен транспорт!

Адъютант не говорит ни слова, словно не слышит. Затем произносит:

– Все чертовски плохо! Понимаете: Очень плохо! – И затем добавляет:

– Совершенно нет бензина! Вам следовало бы лететь с КПФ ...

С КПФ? эхом звучит во мне. Что он хочет от меня? Хочет ли прощупать? Или выведать что-то? И я произношу как тупица:

– Но КПФ же сидит в Анже…

– Сидел! – я бы так сказал. – Однако вчера он был еще здесь, а затем улетел в Париж. Мы ожидали Вас раньше! Поэтому также и шеф Флотилии отсутствует.

– А он где?

– На рыбалке.

– Черт возьми! – вырывается у меня. Более всего мне хотелось бы сказать: Не тяни, выкладывай, что еще случилось?!

Неужели сам КПФ в подвешенном состоянии? Теперь это становится действительно интересно. Как командующий он мне нравится. Он всегда поступал правильно. Мне только любопытно, как Верховный произноситель лозунгов Дениц сумеет выпутаться из аферы. В Bernau он находится очень далеко от расстрела. К тому же у него еще есть какое-то время на выбор: Ампула с ядом или пистолет. Утопление, это, конечно, ему не грозит. Адъютант полуоборачивается и говорит:

– Вы можете рассчитывать впрочем, получить от комендатуры гостиничный номер. Но я бы этого Вам не советовал.

– Клопы? – спрашиваю заинтригованно.

– Не то чтобы, – отвечает адъютант, но таким странным голосом, что я недоуменно смотрю на него сбоку.

Наконец его лицо потеряло выражение более соответствующее овце. Он даже косо улыбается и произносит:

– Или лучше сказать: И клопы, вероятно, тоже. Но не они являются проблемой. Имелись случаи нападений...

– Нападений?

– Так точно! Убили офицеров, отрезали им половые члены и засунули в рот.

– Их собственные члены?

– Да, половые органы.

– Это ужасная история!

– Однако, к сожалению, так и было!

– Вы здесь живете как на вулкане!

– Пожалуй, можно и так сказать! – отвечает адъютант. – Во всяком случае, я бы хотел посоветовать Вам оставаться во Флотилии.

– Великолепно! Я буду чувствовать себя там как дома!

Я разыгрываю давно ожидаемое счастье и думаю: Значит, никакой богатой ванны... Черт возьми! Ворота на возвышенности рядом с Бункером – это та еще штука! Увеличенная работа лобзиком. Будки часовых покрашенные в черно-бело-красное, в косую полоску. За ними светло окрашенные эллинги, перед ними мотки колючей проволоки. Входы в бетонированные убежища, кажется, новые. У них стальные купола как у танков. А еще я замечаю также короткие орудийные стволы. Господи! У них здесь еще и эти проклятые бараки! Их неприкрытый вид приводит меня во внутреннюю панику. Бараки в Потсдаме и на Oberjoch. Воняющие смрадом матрасы набитые конским волосом. Мастика для полов. Пот и немытые *** – запах блевотины и обоссанного сортира... Въезжаем на площадь, окруженную бараками. Обязательные пустые бутылки из-под вина, зарытые горлышками вниз, обрамляют обе стороны только что прочесанной граблями гравиевой дорожки.

– Стоп! – приказывает адъютант, и водитель тормозит свой «драндулет»

так резко, что гравий веером вылетает из-под колес.

– Ну, вот мы и на месте. В этом здании Ваш кубрик.

– Здание? – спрашиваю со всем имеющимся во мне цинизмом в голосе. Остаюсь сидеть и говорю:

– Хотел бы я знать, как было бы мне с КПФ...

Адъютант делает знак водителю: Мотор заглуши. Затем говорит:

– Ваш боцман будет жить вон там, – и бросает неопределенный жест на скопление нескольких бараков.

Бартль понял его жест: Он вылезает из кюбельвагена, хватает свою брезентовую сумку, вытягивается по стойке смирно и тащится в направлении бараков. Сзади его вид и то, как он пересекает длинную площадь своей ковыляющей походкой, вызывает у меня жалость.

– КПФ хотел Вас, то есть весь экипаж подлодки вместе со служащими верфи, когда был здесь, – доносится голос кастрата.

– И?

Смотрю, склонив к плечу голову, как фатально действует мой вопрос на адъютанта, и сразу же иду напролом:

– Земля горела у него под ногами, что ли? Или Союзники уже в Анже?

– Да недавно улетел, так сказать, прямо сегодня утром...

Адъютант поворачивает и, судя по его виду, находится в большом замешательстве: Он дол-жен защищать своих господ и повелителей, и не может позволить проявиться сомнению в окончательной победе. Тогда, чтобы положить конец этому трепу, коротко говорю ему:

– Или Вы полагаете, что Ваша очередь еще нескоро придет? Все это является лишь вопросом времени... я думаю, в силу сегодняшней занятости Союзников.

– Ну я, так вот, не вижу наше положение...

– Конечно, нет! – И теперь целенаправленно закидываю ему крючок: – Вы вовсе не могли бы этого увидеть – при Вашей-то должности!

Мой кубрик! Волосы становятся дыбом от одного вида стоящей там койки. Я думал, что раз и навсегда оставил подобное за спиной. К счастью, этот темный чулан для меня одного. Ладно, зато теперь никакого гремящего пердежа и пуканья, никакого перехватывающего дух зловония, как прежде в подлодке... Но как это самоуспокоение поможет мне? Мне бы в данный момент присесть где-нибудь снаружи и поразмышлять – но только в пол-ной тишине и покое. Когда подхожу к стене здания, могу видеть между двумя бараками полузасохшие луга, а также серо-коричневые пустоши сквозь ячейки высокого проволочного забора и мотки колючей проволоки за ним. Все же беру курс на незастроенный участок и обнаруживаю, когда оставляю его за спиной, опрокинутую, окрашенную в бело-красное, бочку. К ней и устремляю свои шаги. Пот сбегает по телу струйками. Это какое-то чудо природы, как он находит путь наружу даже из совершенно грязных пор кожи. Надо бы поискать тень, но это, так как солнце стоит уже высоко в небе, в этом лагере не так просто. Вероятно, говорю себе, все от жары стали настолько вялыми, что больше вовсе не способны к нормальной игре своих ролей. Наше прибытие уже было слишком большим потрясением для них. Присаживаюсь на бочку и пристально смотрю, словно арестант, на ландшафт за забором: Ну и что – мне все равно: Я должен побыть с собой наедине. Надо осмотреться, выждать, показать полное спокойствие. Своим нетерпением я могу только возбудить здесь подозрение. Как жаль, что в La Pallice не знаю никого, кто мог бы помочь мне. И затем бормочу как молитву: Ты хочешь пережить эту войну – ну так пережди, отдайся на волю Неба! Но довериться в руки Господни и в свою удачу, это больше не помогает. Помоги себе сам, и тогда Бог поможет тебе! Внезапно передо мной возникает Бартль.

– Как Вы устроились?

– Говно дело, господин лейтенант!

Киваю ему с полным пониманием.

– Господин лейтенант, – начинает затем Бартль жалобным голосом, – я думал, они землю ради нас перероют – но это, конечно, последнее, то, как они ведут себя...

– Мы должны прежде осмотреться, чтобы найти возможность как можно быстрее смыться от-сюда.

– Там в Бресте у нас было, однако, больше возможностей для маневров! – настаивает Бартль.

– Кто знает! – соглашаюсь с ним.