Крепость
Шрифт:
– У меня был как-то однажды один француз, так тот еще и поблагодарил меня за приговор – за правильное ведение уголовного процесса. Мы же все всегда делали чисто и правильно. Свидетелям всегда давали слово и тому подобное – однако ничего, естественно, не могло пригодиться правонарушителю. За преступления связанные с укрывательством сил противника наказание одно – смертная казнь...
Кригсгерихтсрат делает в этом месте порядочный глоток из только что поставленной кружки пива. Вместо того, чтобы смыться во второй раз, я остаюсь словно парализованный в кресле.
– При этом должен присутствовать военный врач. Он приподнимает веко... Нет, никакого выстрела в затылок. Для этого у нас нет надлежащих мер безопасности. В гробу преступнику закрывают глаза, кисти кладутся на грудь. Также и у французов.
Идет общее тостование, и тут же:
– У французов сложился стереотип кричать: «Vive la France! » – это в основном борцы Сопротивления... Но обычные французы, те стоят спокойно. Спросил я одного его политическое мнение и затем даже дал ему несколько сигарет...
На уровне подсознания я одновременно вижу рисунок на старой рубашке Симоны из расписанных тысячу раз строчек «Vive la France», и билеты метро с надрывами в виде буквы V: Victory . Вот была бы, конечно, истинная обжираловка для этого болтающего чудовища, если бы он увидел ее и поймал кого-нибудь при изготовлении таких рубашек или надорванных билетов! Чудовище льет в себя как в прорву: Едва у него появляется новая порция пива, он снова начинает, но вдруг произносит деловым тоном:
– Расстрелы происходят в Mont Valerien около Парижа... Немецкие военные судьи сидят на Rue Boissy …
Нет, не на Avenue Foch , нет, там начальник полиции СС… Точно: Высший начальник СС и начальник полиции Франции. Немецкая полиция вся в другом месте, а именно на Rue Saussaies … В этом месте командир зенитной бригады хочет тоже кое-чем угостить:
– У нас есть масса грузин. Я должен был разрешить расстрелять из них троих – были большевиками... Знаете, можно привыкнуть даже к расстрелам... Это странные люди, я бы сказал неотесанная деревенщина. Они в первый раз увидели железную дорогу... Много старых пней в том числе. Один упал замертво, когда мы начали палить из наших орудий...
Смотрю как кригсгерихтсрат – саксонец, как он себя называет, начинает беспокоиться: Он не хочет позволить, чтобы зенитчик украл у него внимание слушателей.
– Стоит только оборудовать экстра бордель специально для братишек, и все, у них начнется совсем другой нулевой цикл, – он начинает равнодушно, – иначе бы им пришлось онанировать, как каким-нибудь лесным ослам... Да, Вам смешно!
В этом месте зенитчик наполовину откидывается назад, поворачивается и кричит в глубину:
– Еще пиво!
И затем:
– Когда они дрочат, то значит больше не уверены в своей жизни!
Теперь, наконец, господин Захзе может снова почувствовать себя во главе беседы:
– В скором времени у меня будет сразу трое! Кстати: То, что все священники так делают вовсе не от их плохих родителей! В последнем моем случае священник был всю ночь один в камере. Но какая мощь! Он всю ночь
Господин кригсгерихтсрат снова аккуратно вливает в себя пиво и нарочито широкими движениями тыльной стороны кисти руки вытирает свою пасть. Он являет собой уверенность в своей правоте: Его слушают и ему удивляются. Спрашиваю себя: Что ему придется еще нам предложить? Долго ждать не приходится, господин Захзе объявляет:
– Казни через расстрел всегда лучше, чем исполнение приговора через гильотину. Когда там человек еще бьется в конвульсиях, которому голову давно оттяпали, это неприятно.
А еще тело брызжет красным соком во все стороны. Я больше не хочу слышать этот голос. Однако все же остаюсь сидеть и когда закрываю уши, мне становится хорошо. И тут оно происходит: Господин Захзе достает свой последний козырь: У господина Захзе есть фотографии. Повешенных и расстрелянных. Точно таким образом очень плохие проститутки предъявляют здесь на Rue d’Aboukir свои потертые фото как они трахаются для эрекции членов таких же, как и здесь. Но там господствуют ясные отношения, им просто нужны деньги. Какое счастье, что здесь нет Старика! Он бы сейчас что-то выдал...
Позади нас поют: «Между Шанхаем и St. Pauli большой океан / Матросы вдали мечтают о Реепербане ...»
В это время появляется Старик и бормочет:
– Пожалуй, парни уже набрались. Очевидно, жаркое из свинины было порядком пересолено.
– Дорога назад на родину далека, так далека так далека... , – поет один солируя тенором.
Старик быстрым взглядом искоса просматривает фотографии. Он закусывает нижнюю губу и стягивает брови.
– Пора в путь-дорогу, – затем говорит он мне, и я мгновенно вскакиваю. Внезапно все замолкают. Старик холодно осматривается вокруг и раскланивается.
Когда мы снова сидим в машине, я испытывающее смотрю на Старика, уставившегося невидящим взглядом на дорогу и сидящего так прямо за рулем, как будто у него случилась судорога в затылке. И поскольку он ничего не говорит, доктор, сидящий рядом с ним, тоже молчит, да и зампотылу весь погружен в молчание: При этом у обоих языки, наверное, горят от услышанного и увиденного. Поэтому могу беседовать только мысленно сам с собой, представляя что Старик мог бы сказать, если бы два других не сидели с нами в автомобиле... Мы проехали уже около десяти километров, когда, наконец, Старик, кажется, захотел нарушить тягостное молчание: В какой-то момент я вижу в зеркале заднего вида, как он закусывает нижнюю губу. Затем, прямо посреди узкого поворота он говорит:
– У поросенка была такая хрустящая шкурка...
Услышав это, доктор и зампотылу фыркают дуэтом, словно Старик сморозил прикольную шутку. А когда мы проезжаем через ворота флотилии, доктор осмеливается тоже открыть рот:
– Удачный день – country life at its best , – произносит он вполголоса, будто бы разговаривая сам с собой.
Когда я поднимаюсь вместе со Стариком в его студию, останавливаюсь и вдыхаю воздух полной грудью. Меня охватывает нечто вроде ощущения домашнего очага.