Крепость

Буххайм Лотар-Гюнтер

– Ясность приказа – это было бы по-христиански. Но такое происходит крайне редко!

– Ну-ну, болтай-болтай…. – бормочет Старик.

Солнце скрывается за облаками. Скоро все поглотит вечер. В четырехугольнике окна не осталось никаких цветов кроме сине-серой однотонности облаков и воды рейда. В комнате темнеет. Но Старик все же не зажигает свет.

По соседству тихо: адъютант закончил работу….

Какое-то время никто из сидящих не говорит ни слова. Тогда вновь вступает боцмаат :

– Непосредственно из порта мы хотели выйти в море.

Боцмаат

говорит, словно пастор с амвона.

– Так вы его тоже...

– Да, он провалялся два дня на своей койке.

Кто-то тяжело пыхтит и произносит

– Ба!

– Кстати, – говорит другой, – Вчера вернулся Ульмер. Это была его третья попытка …

– Скоро отсюда вообще больше никто не выйдет. Так можно остаться совсем одним.

– Патрульные суда, которые должны были быть перебазированы, тоже пришли обратно.

– И тральщики тоже.

– Да уж, лавочка просто полна под завязку.

– Эй, заткни-ка там свою глотку!

– Что с Ульмером? – спрашиваю Старика, оказавшись в его кабинете.

– Ему всегда просто дьявольски не везет. В этот раз это была течь на выхлопном патрубке. Устранили. Но затем сломался поршень, скорее, шатун. Дьявол его знает, когда он наконец встанет в строй... .

Думаю: наверное, парень уже спасовал. У Чеха все было также отвратительно. Одна неприятность за другой, пока он не почувствовал, что неудачи преследовали лично его, следуя за ним по пятам. Неудачник. Позор флотилии. А потом он застрелился.

– Его может быть следует заменить?

– Давай-ка используем здесь сослагательное наклонение! – возвращает мне Старик. И, пока вопросительно таращусь на него, он рычит:

– Его следовало бы заменить.

Старик не хочет продолжать разговор и демонстративно погружается в ворох бумаг на столе.

Вечером Старик возвращается снова – когда мы входим в его кабинет – к моему удивлению к поднятой ранее теме: – Заменить командира – это не так просто, как ты думаешь. Хотя мысли нашего врача кажутся мне действительно разумными. Он говорит мне, что иногда человеку надо отдохнуть. Но сам по себе, никто не приходит и не говорит: «Я больше не могу». Как ты думаешь, такой человек, как Эндрас, например, сумел бы запросто ответить на вопрос, все ли в порядке у него с нервами?

– Это удар исподтишка, прошу прощения! Дилеммы нет, если имеются четкие приказы на четкие условия боевой задачи. Но когда человека всерьез спросят, захочет ли он быть освобожденным от выполнения приказа, он, безусловно, должен такую попытку отвергнуть. А разве извращать вещи так, как ты уже пытался, это не метод? Денниц так и сделал с командиром флотилии, когда поднялся вопрос продолжать вести дела, как было или нет. Мы это уже проходили. Старая песня!

– Ты утверждаешь, – Старик потирает подбородок растопыренной ладонью, и слышно потрескивание щетины, – Четкость приказов – мол, так было: что-то вроде Евангелия. А теперь, мол, такое происходит от случая к случаю. Послушай моего совета: Болтай-ка об этом потише – глухо бормочет Старик.

Солнце скрылось за грядой облаков. Скоро опустится вечер. В квадрате

окна, не осталось никаких цветов кроме серо-голубых унитонов облаков и морского рейда. В комнате начинает темнеть. Но Старик, вероятно, еще долго просидит, не включая свет. Наступает тишина, адъювант уже закончил службу.

Из-за высокого окна также не проникает ни звука. Такая тишина одновременно и удивительна и подозрительна! Во всем здании жутко тихо. Мы сидим друг против друга молча, словно два покинутых и забытых после работы человека в большом офисном здании: Наверное, скоро придет охранник с проверкой, все ли в порядке и что мы тут делаем, в то время как другие сотрудники уже седьмой сон видят.

Я вижу Старика теперь лишь как силуэт на фоне вечернего света в окне: он упорно молчит.

Когда он, наконец, вновь разваливается в кресле и раскочегаривает причмокивая свою трубку, он дымит так сильно, как если бы хотел скрыть нас в завесе дымного тумана. Наконец, из этого тумана вновь доносится его голос:

– Ты был такой разговорчивый. Почему ты, собственно говоря, так мало рассказываешь о фронте Вторжения? То, что я слышал от тебя, я и так это знал!

– Потому что это не укладывается в рамки.

– Укладываться в рамки – что это означает?

– Знаешь, я лучше поясню свою мысль примером. Вот что пришло мне сейчас вспомнилось: я, прежде чем добрался до Барраса, иначе говоря, во Флот, совершил большой поход по воде. Вниз по Дунаю, на раскладном каноэ и прямо в Черное море и на Константинополь. А на обратном пути посетил Венецию, а затем по прямой через Инсбрук, Миттенвальд и Гармиш. Там есть поезд, который поднимается на гору Мартинсванд ...

– К чему ты это все говоришь? – Прерывает меня Старик. – Мартинсванд мне ни к чему – я хотел бы услышать от тебя хоть что-то о Вторжении!

– Суть вот в чем: Там в купе сидели много теток, трещавших как сороки по каким-то пустякам, которые все были где-то вместе летом и трещали они не умолкая: мол, простыни не были хорошо проглажены и несли тому подобную муру. А потом одна из них спросила меня, откуда я еду, потому что у меня был довольно объемный рюкзак, и так как я тогда очень ценил правду, то честно и сказал, что еду из Константинополя. В следующий миг все в купе посмотрели на меня с удивлением, а затем сидящая рядом тетка повернулась ко мне спиной. И с этого момента я перестал существовать для всех присутствовавших – словно был просто воздух. А ведь я ничего не сделал, просто сказал правду – ничего, кроме правды.

Старик пытается какое-то время совладеть со своей мимикой, но начинает странно кривить рот слева направо и снова налево.

– Так я приобрел опыт, как видишь, – заканчиваю я.

– Послушай-ка, – произносит Старик, и теперь, наконец, начинает смеяться: он смеется глубоко внутри, и этот смех звучит у него почти как кашель.

– Тебе хорошо смеяться. А я уже ничего не рассказываю из предосторожности. То, что я мог бы рассказать, может быть легко интерпретировано как пораженчество. Так что лучше будем считать, что никогда ничего не было.