Крепость Луны

Чайка Алексей

Денис пока не способен отнимать сердца, зато я ещё не потерял силы и хочу сделать кое-что для вас. Я бы мог этого не делать, но вы полюбились мне, и я буду действовать по закону Хранителей, который звучит так: «Кто имеет сердце, у того забери его. Кто не имеет сердце, тому дай его». Я не награждён даром провидения и не могу сказать, что с вами случилось, но вы удивительны тем, что сердце у вас нет. Вы явились сюда без сердца, стало быть, я должен по закону дать вам его. Я прозябал в скуке десятилетия из-за крайнего недружелюбия луриндорцев,

но — вот чудо! — три месяца назад сын короля Рид провёл через замок смертную девушку, сердце которой находится в этой комнате.

— Ольга Кожевина! — воскликнул Николай.

На лице Тимофея отразилось крайней степени изумление.

— Вы знаете её?

— Это девушка, которую я ищу и ради которой я направляюсь в Крепость.

— Чудо! Чудо! Чудо! — закричал поражённый Тимофей. — Из этого непременно выйдет история, уверяю! Я отдам вам сердце этой девушки!

— А я могу отказаться? — спросил с сомнением Николай.

— Пожалуй, можете. Но какая выгода идти без сердца? Вы друг короля или его сыновей?

— Нет.

— Вы идёте с миром?

— Мм… нет.

Тимофей склонился над Переяславским и прошептал одними губами:

— С сердцем вы станете бессмертным.

— Шутите…

— Не мне ли знать? — весело усмехнулся Тимофей. — Сердце забирают, чтобы оставить смертного человека таким, каков он есть за стенами Крепости, — смертным. В Лунном Царстве сердце смертного обретает неуязвимость, и никакой меч не сразит его. Учтите это при своих расчётах.

Николай молчал, вероятно, от изумления потерявший дар речи.

— Если же вы откажетесь, — продолжил Тимофей, — сын короля завтра на закате заберёт сердце девушки, а своё отдаст ей: так свершается брак у луриндорцев.

— И Ольга станет бессмертной?

— Она станет дочерью луны, бессмертной до времени.

— А я?

— И вы, если встретите в Луриндории три полнолуния. Но сейчас надо спешить, Николай, я чувствую, как силы Хранителя покидают меня.

— Я согласен.

— О, стоило бы трещать битый час! — засмеялся Тимофей, вскочил с колен и побежал к полкам, заполненным хрустальными шкатулками.

Он подтянул ветхую, готовую в любой момент рассыпаться лестницу, взобрался по ней едва ли не под самый потолок, выхватил шкатулку, скатился вниз и через мгновение был подле Николая. В руке Тимофея мерно бился сгусток алого света.

— Задержите дыхание, Николай. Необычное ощущение, правда?

Бывший Хранитель положил сердце на грудь Переяславского и резким ударом ладони вогнал в тело. Искры, похожие на капли крови, брызнули во все стороны и тут же погасли. Николай охнул и пружиной вскочил на ноги.

* * *

Я стоял посреди круглой комнаты и бешено озирался вокруг, словно трансгрессировал, сам не зная куда. Пекла левая часть груди, носились перед глазами обрывки чужих воспоминаний. Тоска и безысходность, которые могли принадлежать только женщине, тонкими ядовитыми струями лились в душу.

Пока я приходил в себя, Тимофей успел убрать шкатулку

на место и занять выжидательную позицию у двери.

— Всё хорошо, Николай, идём скорее, — махнул он рукой и шагнул в коридор. — Вы должны покинуть замок раньше, чем я потеряю всякие права и превращусь в обычного гостя.

Мы довольно долго блуждали по тёмным переходам, порой пробирались на ощупь, порой смело топали под прямыми лучами луны, и тогда я видел, что мой проводник стремительно превращается в призрак, обретает прозрачность и ступнями едва касается пола.

В одном из коридоров донеслись до нас отдалённые звуки громыхающих цепей. Новое сердце моё сжалось от боли при воспоминании о Денисе.

— Ах, да! — воскликнул Тимофей. — Едва не забыл. Впрочем, давайте выйдем на крыльцо.

Он толкнул громадную дверь, и та распахнулась, представив нашим взорам лесок и одинокую тропку, старательно выложенную по обеим сторонам сияющими в лунном свете камнями. Я со сладкой истомой набрал полную грудь морозного и, вместе с тем, необычайно свежего воздуха, как бы хрустального в этой сияющей ночи.

— Прежде чем вы ступите на тропу, которая приведёт вас к вратам Крепости, я должен отдать вам одну вещь. Её мог потерять только Денис. Держите.

Тимофей протянул мне Якорь Удачи.

— Это благородно с вашей стороны, — с грустью проговорил я. — Оставили бы себе.

— Зачем? Тело моё давно истлело, а дух просится на свободу. Желаний больше нет, они — удел смертных.

Я заглянул в его сияющие глаза и спросил:

— Страшно?

— А разве нужно чего-нибудь страшиться?

— Ну, не знаю… Пустоты, например. Небытия.

— О, пустота — гениальнейшее изобретение развращённых умов! — по-доброму усмехнулся Тимофей. — Умножать на нуль порождённое тобою зло — что может быть удобнее? Нет, Николай, — восторженным и немного грустным голосом продолжил он. — Дух мой чует продолжение жизни, уходящее в вечность. Чует и жаждет бытия. Пойдёмте, я провожу вас.

Мы спустились по ступеням и неспешно зашагали по тропинке. Точнее, шагал уже один я: Тимофей летел рядом над примёрзшей травой. На его губах играла улыбка.

— Вам грустно, Николай? Вам жалко Дениса? И правильно, жалейте. Жалость и сострадание к павшим делают человека человеком. Живое сердце то, что болит. Но позвольте спросить: девушка, ради которой вы идёте в Крепость, — кто она вам? Родственница, любимая?

— Никто. Я не знаю её.

— Но как же?!

Я вкратце поведал о своих приключениях, встрече с Волконским и данном ему обещании найти дочь.

— Ах, Николай, скромная вы душа! — засмеялся Тимофей. — Всю правду выложили, а про слово солгали. Я ведь вижу. Покраснели? Не давали вы слова, стало быть, вас ничего не связывает, никакого обязательства нет. Что же вас влечёт в Крепость? Эх, глупый вопрос. Вы ведь и не знаете, а кабы знали, так и не пошли бы на такие жертвы и опасности. Однако же, сколько загадок у вас, и как сплелось всё!