Кремлевский фантомас
Шрифт:
Касаткин вбежал вслед за Николай Николаичем.
В коридоре Костя привычно отстранился, но всё же стукнулся виском о шкаф.
Роза Федоровна Порфирьева лежала на кровати на боку лицом к стене с удавкой на шее. Удавка – черный чулок, злобно-озорно завязанный сзади бантом.
9
НЕВЕСТЫ
Костя притих.
В ту ночь они с Катей поссорились. Катя сказала: «Ну и ну». Костя сказал: «Что – ну и ну. При Совке всегда и везде так было». Катя сказала: «В нашем
Катя обиделась на правду. После института отстояла право жить без родителей и снимала самую дешевую квартиру на всю библиотечную зарплату в доме «гостиничного типа» у черта на куличках у Митинского кладбища.
На словах «кладбищенский хлев» Катя встала, сложила сумку и уехала.
Начиналась очередная рабочая неделя. Горожан в июне убавилось, туристов прибавилось. Небо свежее, высокое. Праздная вселенная словно гуляет по городу. От вселенского холода неуютно.
Касаткин проверил бабушку, надел старую косуху и поехал на службу.
В этот день и следующие, как нарочно, совсем не было новостей. Активность политиков и тусовки угасала.
Костя равнодушно подготовил обзор последних думских решений, потом описал, в чем красовались депутат Неженовский и генерал Беледь на последнем в этом сезоне «Лебедином озере».
Наконец, сообщил он о двух насильственных смертях в собственном великом доме-дворце.
Но работал Касаткин рассеянно. Всё, казалось, далеко. Даже экран компьютера – точно за три километра.
Костя думал о пятничном послании по е-мэйлу – «Знай наших», но так ничего и не придумал. Для успокоения он всё списал на шутку. Спросил было у Борисоглебского: «Ты шутил?» – «Нет».
Что ж, ладно. Анонимных шутников достаточно.
Костя всё же проверил – адресат какой-то «промхим…чего-то… техмаш». И Костя отступился.
Фантомас тоже затих. А если бы и нет, черт с ним, хулиганом. Все же красть брюлики лучше, чем душить и травить старух.
Костя сам стал думать по-стариковски. «До чего же люди разные, – говорил он серьезному немцу Паукеру. – Каждому, видите ли, свое. Стервятники все, мародеры». Больше резонерствовать было не с кем. Борисоглебский не интересовался низменными предметами.
Домой Касаткина не тянуло.
Маняша возилась с бабушкой. Бабке кончили делать уколы, ей стало лучше, но говорила она невнятно и не вставала.
Домашние новости рассказывали Косте Фомичевы.
Эксперты отработали в квартире у покойной Порфирьевой. Минин говорил с генеральшей, с Маняшей, с Тамарой Барабановой, с Леонид Иванычем Ивановым, с Блевицким, с Потехиными и Кусиным. Опять следователь просил паспорта, переписывал паспортные данные в протокол, расспрашивал.
Физически среди порфирьевского окружения подозрительны все, кроме Касаткиных, Костиной девушки Кати Смирновой и Фомичевой-старшей. Бабушка
Минин выяснял, кто уходил в то воскресенье от старухи последним. Уходила Барабанова. Старуха якобы еще была жива: сердилась, потом закричала вдогонку: «Постой, дура». Но Барабанова ушла. Но старуха могла встать, открыть потом.
Рассуждения здравые таковы: кому выгодно? В принципе, любому.
Выгодно Барабановой. Та могла отравить няню Паню, но душить старуху ей не резон.
Выгодно Иванову. Но ему не резон – травить Паню. Ведь старухи – не мафия.
А вообще, у Порфирьевой есть что взять любому.
Маняша – нищая, ей дорогие безделушки унести на продажу хорошо. Украсть, кстати, может всякий. Костя сам крал в детстве гривенники из родительских карманов.
Потехин и Блевицкий, особенно Блевицкий, и вовсе темные личности.
Фомичевы осаждали Костю вопросами.
– Как думаешь, Костик?
– Не знаю.
– Зачем ему?
– Кому?
– Иванову. Над ним же не каплет, – сказала Лидия.
– И потом, он и так слишком под подозрением, – добавила Маняша. – Бизнесмен.
– Ну, это не довод. Даже наоборот, – заключил Костя.
Дни шли. Иванова не арестовывали, видимо, за недостатком улик. Тамару тоже.
Костя не понимал, хорошо это или плохо. Катя все-таки права. Чувство было тягостное. Как никак, дом родной. Малая родина. И Костя – волей-неволей патриот.
Весь июнь Касаткин не знал, то ли работать, то ли утешать слабых женщин.
С бабушкой просто. Утром он говорил, уходя: «Молодец, бабец!» – и передавал эстафету Маняше. Вечерами дружеский чай у Фомичевых на ниве общей беды.
– А где богатая невеста? – спросил во дворе Аркаша.
– Обиделась, – сказал Костя.
– Ну и хрен с ней. У нас и свои с приданым есть. Жаль, старые сыграли в ящик, зато Тамарка осталась. Закурили Костин «Кент».
– У Томки теперь и Гау, и шмау, и шкафцы эрмитажные.
– Тошно, – сказал Костя.
– Да брось, Кось. – Аркаша пустил колечки дыма. – Мы с тобой чистые.
– Старух жалко.
– Да ладно. Раньше тут пачками укокошивали.
– Раньше – открыто.
– Закрыто тоже. Ты в наши подвалы сходи. Наверняка и газовая камера есть. А наверху катапульты – метать «самоубийц» вниз.
Лидию с Маняшей Костя поддерживал по-мужски.
А самого бы кто утешил!
Костя нуждался в женщинах больше всего. Когда долго не было Кати, он искал новых подруг. Маняша, в общем, душевная.
Она хлопочет. Женское трудолюбие Касаткину тоже нравилось. Голова у Маняши опущена. Косица шмыгает, как мышиный хвостик. С косичкой она – как юная дева. Именно. Признаков жизни в ней мало. Оттого она хорошо сохраняется. Не стареет. Лицо почти без морщин. Хотя кожа серовато-рыхловатая, как у всех несчастных.