Крайняя изба
Шрифт:
Бабка несколько раз прибегала со двора, любовалась его работой:
— Да рукам твоим, Герасим Василич, цены нет!
Отобедали мы втроем, допили утрешнее молоко, доели блины, которые бабка сохранила горячими, сунув их в печь утром.
— А где ваш страшной бегает? — беспокоилась она. — Голодный-то?
— Какого ему шута сделается, — сказал немножко ревниво Гера. — Сидит небось где-нибудь, нашел корешей. Он, когда надо, прискачет… не сомневайтесь. Погодка-то вон не думает направляться.
На улице и впрямь до сих пор не разветрилось, не светлело. Дождь вроде
Часа через полтора после обеда бабка наведалась в избу и радостно сообщила:
— Ну, мужики! Ступайте по первому жару! Воды я на всех наносила.
— Мне еще надо раму вставить, — отказался Гера. — Я потом… успею.
— Герасим Василич, — упрашивала чуть ли не со слезами бабка, — неужто первый жар пропустишь? Да я как-нибудь сама эту раму вставлю.
— Нет, не годится никуда… бросать начатое, — упорствовал Гера.
Так мне пришлось идти одному париться.
Баня у бабки маленькая, низкая, по-черному. В ней и разогнуться-то нельзя как следует. Стены и потолок под толстым налетом бархатистой сажи. Но дух в бане легкий, приятный. Обычную для таких банек горчинку бабка как-то выжила, может быть, тем, что запарила в тазике два свежих березовых веника.
Я полежал минут пять на сухом горячем полке, покрылся обильным и крупным потом, встряхнул один веник над каменкой. К потолку взлетело плотное белое облако, взвихрилось там, разошлось, забив нутро баньки невидимым, каленым теплом.
Жар был тоже душистый, березовый. Тело мое наполнилось сладкой истомой, желанием еще большего жара. Тогда я взял ковш, зачерпнул им из тазика, где отмокали веники, оплеснул каменку. На этот раз каменка выстрелила сильнее, рокотнув, как заглушенный, мощный двигатель, и жару у потолка намного прибавилось, трудно стало дышать.
Подождав, притерпевшись немного, я начал легонько помахивать веником, омывать себя жгучими волнами. Потом я стал чуть-чуть касаться тела, березовыми листочками, которые нежно липли и казались прохладными. А я все усиливал и учащал эти прикосновения, пока все листочки, весь веник, не пустил в ход.
Я ворочался, катался по полку, нахлестывая себя со всех сторон, и постепенно перестал воспринимать, притерпелся к ударам. Веник уже не пугал. С какой бы я силой ни опускал его, ожог получался острый, но мгновенный и почти неощутимый, быстро рассасывался по крови. И нестерпимо хотелось еще и еще нахлестываться, продолжать и продолжать чувство необычайной телесной легкости, чувство парения над землей.
В каких только банях и баньках нам не доводилось париться, но никогда я с таким упоением не охаживался веничком, как в баньке бабки Алины. Я окатывал голову холодной водой, снова и снова брался за веник. Я чуть ли не на четвереньках, совсем обессиленный, выбирался в предбанник, отсиживался, отходил и опять ненасытно лез на полок.
Когда я вернулся в избу, Гера уже заканчивал работу, подогнал и крепил в окне последнюю раму.
— С легоньким парцем! — поздравила меня бабка Алина.
— Спасибо! — плюхнулся я в изнеможении на лавку. —
Лицо бабки осветилось счастливой улыбкой.
— Я свою баньку ни на чью не променяю… Это где же ваш страшной-то? Куды, нечистый, запропастился? — встревожилась вдруг она. — Кто же моего работничка пожогает?
— Сам я… ничего, — собирал инструмент Гера.
— Да кого сам-то? Да разве это дело — самому париться? — Бабка в волнении не находила себе места. — Меня с собой не возьмешь? — предложила она неожиданно. И лицо ее опять озарилось, нашла-таки, дескать, выход. — Уж больно мне хочется уважить тебя, Герасим Василич.
У Геры полезли глаза на лоб.
— Да ты меня не стесняйся, старую, я ведь тебе в матери гожусь, — поспешила успокоить его бабка. — Да я и раздеваться не буду, чтоб не пугать тебя. Сама-то я после, после… бельишко захвачу дак. Я токо, Герасим Василич, веничком, веничком тебя… уж так уважу, так уважу, на двадцать годочков помолодеешь! — напористо убеждала она. — А еще я мылить могу, от одной знахарки выучилась… Славная была старушка, царство ей небесное. Ворожить да травами людей лечить я у нее так и не переняла… нет во мне, видно, божьего дару. А вот мылить могу, хорошо могу… пока еще, слава богу, руки дюжат.
И я, и Гера плохо поняли бабку. Я спросил:
— Как это мылить?
— Ну, мае… ну, мастажировать по-вашему, по-городскому… Уж я бы тебе, Герасим Василич, кажну бы жилку перебрала, кажин суставчик выправила… Ей-богу, молоденькой станешь!
Гера нерешительно взглянул на меня. Как, мол, думаешь, стоит ли поддаваться на бабкины уговоры? Не повредит ли это его мужскому престижу? Но увидев, что и я испытываю к предложению бабки интерес, удивление, он согласился:
— Только Вадиму не говорите, не то он мне проходу не даст…
Мы с бабкой пообещали молчать.
Совсем стемнело, а Геры все не было и не было. Наконец пришел, и верно какой-то другой, распаренный, разглаженный, без морщин, сильно на мальчишку смахивающий. Вытянулся блаженно на кровати:
— Вот бабка, вот бабка! Всего перещупала, перемяла… всего расслабила, распустила! Будто тяжелую ношу с плеч скинул, будто на черноморском побережье повалялся… А веничком, веничком как отделывает! С ума сойти можно… Да не просто хлещет, а с подхлестом как-то, с потягом. Как доберется до пяток, ну, будто через все тело горячие иглы вгоняет! Аж в самой макушке отзывается… Да с прибаутками, с наговором все. Не паришься будто, а в лодчонке плывешь, песню далекую слушаешь. Век буду помнить!
— Где она сейчас, банщица твоя?
— Осталась еще что-то…
Мы думали, что бабка придет домой немощной, разбитой (шутка ли, провести столько времени в бане), что она поскорее взберется на печь и не сможет больше шевельнуть ни рукой, ни ногой. Но бабка, лишь попив воды, тотчас принялась раздувать на кухне самовар, заправив его угольями и сосновыми шишками.
— Какая без самовара баня? — наговаривала она оттуда. — Я после баньки завсегда…
— Попарилась, значит, и сама? — полюбопытствовал Гера.