Крайняя изба
Шрифт:
Наконец, разделавшись, видно, с пивом, Устин начал прощаться:
— Ладно… пойду я. Спасибо тебе, Алина. Ты, в случае чего, за мной беги. Я тебя в обиду не дам. Я здесь наведу порядок.
— Прибегу, прибегу… Свет-от вечером будешь гонять?
— Обязательно, как же.
— Ну, ну… Ты токо не примай больше седни, — попросила, тревожась, бабка. — Подлечился и будет. Пора и за дела браться.
Рабочие в этот день не возвращались особенно долго. Мы уж забеспокоились с бабкой — не остались ли ночевать, не приплутали ли, как позавчера?
Мы с ней сидели на лавке, жались спинами к
Слушали, как постанывает ветер в трубе, как постукивает опять чем-то, как кидается в окна пригоршнями дождя. На дворе вовсе занепогодило.
— Ой, не дай бог, быть сичас в лесу, — испереживалась вся бабка. — Вымокли ведь, измерзлись до самой последней жилочки.
— Привычные они… ничего, — убеждал я не столько бабку, сколько самого себя.
Бабка утихла, но ненадолго:
— Ну, страшной, тот здоровый… много накопил тепла. А Гера, Герасим-то ваш, он-то как? В нем ведь кожа да кости одне.
— Он двужильный у нас. Он вон, когда работает, не разогнется.
— Да оно видно, что двужильный, что работящий… Больно он мне глянется, спокойный такой, обиходный… слова не скажет лишнего.
Под окнами кто-то прошлепал по лужам, звенькнула щеколдой калитка, дверь в избу подалась, впустив Геру и Вадима, грязных, промокших и измученных. Они отвалили с голов тяжелые, набрякшие капюшоны энцефалиток, свободно вздохнули.
— Батюшки! — забегала, засуетилась вокруг них бабка. — Раздевайтесь скорее… сушитесь.
— Что долго так? — спросил я рабочих.
— Доканчивали просеку.
— Докончили?
— Все… завтра обратно можно, — отчитывался Вадим.
— Куда обратно? — всполошилась бабка. — Уж не назад, не в поселок ли?
— В поселок, бабка… в поселок. Поближе к Наталье твоей.
— Как же это? Да че мало-то погостили?.. — Бабка была взаправду расстроена, бестолково металась по избе, не зная, за что хвататься. — Господи, опеть я одна останусь.
Гера и Вадим помогали друг дружке сдергивать сапоги, в которых сильно хлюпало, отжали портянки в ведро под рукомойником, отжали тут же робы, куртки и штаны. Рубахи и нижние брюки на них тоже оказались мокрые, особенно на коленях и плечах, на коленях от воды с травы и кустов, на плечах от воды сверху.
— Совсем разболокайтесь, совсем, — приняла у них робу бабка. — Тонкое-то живехонько высохнет. Нече меня, старую, бояться.
— А глаз у тебя не дурной, бабка? — стянул и рубаху Вадим. — Не попортишь нас?
— Скидовай, скидовай… сроду никого не урочила.
Оставшись в одних майках и трусах, расхаживая по избе босыми, Вадим с Герой обследовали печь, нашли самое горячее место, прильнули к нему, гладили благоговейно вытертые до красноты кирпичи.
Сколько людей, постояльцев бабкиных, так же вот выручила, наверно, отогрела эта печь? Сколько тепла перелила в слабые человеческие тела, скольких подняла, оживила духом? И многим ли еще предстоит отведать ее тепла, душевного тепла хозяйки?
Бабка, обвешав печь по бокам отжатой одеждой, ушла на кухню, полезла там в подпол. Я догадался, зачем.
Появилась она в комнате с большущим, до краев наполненным ковшом.
— Спробуйте, чтоб не простыть.
— Что это? — взял и принюхался к ковшу Вадим. — Сомнительное что-то?
— Сумнительное, сумнительное… не пей.
— Ладно, рискнем, — сделал Вадим глоток. Затем разохотился, долго, как конь, тянул, двигая кадыком. — Хох, аж в ноздря шибает!
— На солоде.
— Смотри-ка, и хорошо получается! — Вадим протянул ковш Гере. Тот осторожно, словно кошка, лакнул и передал посудину мне.
Гера за себя не ручается. Стоит ему хоть немного захмелеть, как он уже не может остановиться, не знает никакой удержи. Помня за собой эту пагубную слабинку, Гера сейчас опасался, не время было бражничать. На носу конец месяца, отчет скоро. Работу намеченную надо доделать, наряды закрыть. Вот после получки он расслабится, наверстает упущенное.
Получив деньги, Гера сразу же отсылает половину заработка (всегда половину, не меньше) детям и жене, с которой был разведен, а остальные прокучивал, транжирил почем зря.
Я пробовал по-разному воздействовать на него, и словом, и делом, не выдавал, например, ему часть зарплаты, удерживал якобы на пропитание. И трезвый Гера охотно соглашался на это, но загуляв, он не мог успокоиться, преследовал неотвязно меня, плакал, умолял вернуть ему остальные деньги. Потом приходилось кормить его целый месяц в долг. Потом он работал как заведенный, как муравей, без выходных, без нормированного рабочего дня, стараясь не сорваться до новой получки. И не было тише, покладистее и исполнительнее его человека. Он так и просил: «Ты только меня после получки с недельку не трогай…»
Я привык к такому Гере, брал из года в год на полевые (зимой Гера перебивался где-то в городе, на разгруз-погрузе), работник он был все же надежный, проверенный и, главное, добросовестный, не наврет никогда, не схимичит. Надо, положим, прорубить просеку, так уж прорубит, а не одних только затесок наставит.
Нам, техникам-лесоустроителям, не приходится особо-то выбирать, не то можешь и вовсе без рабочих остаться. Сезонный рабочий наш — это в основном бичи, бродяжное племя это, кочующее по стране, средь которых сачков всевозможных, рвачей и прочих проходимцев больше чем предостаточно. Поэтому такими, как Гера, мы дорожим, они не разбегаются от нас в первый же месяц, они до осени терпят с нами все лихоты лесной жизни.
Бабкино пивко было и впрямь хорошее: холодное, ядреное, в меру кисловатое, в меру терпковатое. Вадим после меня еще угостился и, как выпивший больше всех, сразу же разомлел, потеплел в лице.
— Ты чего, бабка, молчала?.. Чего раньше не выставила?
— Да боюсь я. Кто знает, какие вы выпимшие. Ты меня и тверезый-то скоро со свету сживешь.
Вадим от души рассмеялся:
— Я, бабка, принявший-то, наоборот… Меня, захмелевшего, и бабы больше любят!
Вадим не врал. У него, подвыпившего, словно какой-то особый потайной механизм срабатывал, заметно преображался человек, жесткость и угрюмость на лице истаивали, расползались в дремучей бороде, глаза занимались радостным светом, он начинал походить на подгулявшего, веселого цыгана, жаждущего петь и плясать. Он становился компанейским, рубахой-парнем, его в это время тянуло на обнимки, на поцелуи, на умные разговоры. Такой он, конечно же, нравился женщинам, был в меру своих способностей ласков, учтив и предупредителен с ними, старался предугадать и исполнить любое их желание, строил из себя черт знает кого, полагая, конечно, что неотразим, что необычайно интересен. До тех пор, разумеется, строил, покуда заправка, горючее не кончалось, покуда механизм не отключал его, не впускал злого беса.