Крайняя изба
Шрифт:
— Худо там вышло, — сказал с неохотой Ефим. — Место хорошее заняли.
— Как заняли? Кто?
— Да все тот же… Протасий.
— Комбайнер, что ли?
— Ну.
Савельев захохотал.
— Вот механизатор! Вот молодчина!.. Значит, это он дымным порохом шарил? Нас надо было с Димой позвать. Вчетвером-то бы как-нибудь справились.
— Всем бы охоту попортили.
— Тоже верно, — согласился Савельев. — Но он же и впредь повадится.
— Не повадится. Не позволю, — заверил Ефим. — Пускай Геннадий Семенович спокойно заплывает… и вечером, и утречком завтра.
Давая Савельеву
— Уж ты постарайся, Евсеич, — наказывал Савельев. — Нельзя оставлять шефа без дичи.
День отстоял сверкающий, ласковый. Солнце было сильное, жарко и сухо грело, но ветер чуть сбивал его тепло, обдавал тонкой прохладой. Небо за весь день ни на минутку не замутнилось, не потеряло глянца. Ни единого облачка не проплыло.
Все это время Ефим провозился возле телятника, лишь однажды ненадолго отлучился, на обед. Он уж вкапывал столбы под новую изгородь. Он пилил, колотил, рубил… Его было далеко слышно. Стук топора, скырканье о камни лопаты, вжиканье пилы легко подхватывал и разносил ветер.
Работа подвигалась, но мысли Ефима, не очень-то приятные мысли, толклись и толклись на одном месте, мучили своей неразрешимостью.
Такое ли уж важное и необходимое дело он делает, присматривая за Сартыкулем? Для кого присматривает? Для директора? Для Димы и Савельева, кривляк, болтунов этих? От кого присматривает? От Еремки с Таськой? Так у них, у обоих, нисколько не меньше прав на охоту. Один здесь век доживает, неужто не заслужил уважения под старость; у другого отец за эти места, за озеро это, голову сложил.
Сомнения и сомнения одолевали теперь Ефима. Кто он, выходит, такой, для чего поставлен? Чтобы, выходит, запрещать одним и разрешать то же самое другим, которые платят, которые наняли тебя. Пропади тогда пропадом все: и должность, и зарплата ихняя. Хорошая, конечно, зарплата, и должность хорошая, но пусть других дураков поищут. Надеялся пользу принести, надеялся Сартыкуль в хозяйские руки взять, уберечь от лишнего выстрела, а оно вон как оборачивается. Он тоже, оказывается, на птичьих правах.
Охотники целый день спали: директор и Полит Поликарпыч опять в машине, Дима и Савельев — прямо на солнцепеке, лишь прикрыв чем-то головы. Так и не натянули палатку, лодыри.
Иногда кто-нибудь из охотников просыпался, вставал, жадно и долго пил из большой полиэтиленовой канистры — всех, видно, мучило жестокое похмелье.
На озере вновь собиралась, скапливалась утка. Мелкими табунками налетала она с дальних озер, заказников и зон отдыха и, сделав над родными водами круг-другой, не заметив внизу ничего подозрительного, шла на посадку. Выплыли на открытую воду и неулетавшие утки, лысухи в основном, забившиеся утром в глухие камышовые крепи. Зыбкая и высверкивающая под солнцем и ветром поверхность Сартыкуля опять была густо искраплена тут и там черными подвижными точками.
А вечером все складывалось как нельзя лучше.
Часам
Прикрываясь ладонью от бившего в глаза солнца, Ефим неотрывно наблюдал за лодкой директора. Вот она мягко, неслышно ткнулась в мысок, тот самый мысок, где утром сидел Таська, увязла, уткнулась, как хвост ондатры, в мохнатые заросли. У Ефима отлегло от сердца, шеф на сей раз благополучно устроился.
А потом не прошло и десяти минут, как ударил гром выстрела. Ефим в неожиданности вздрогнул, оглянулся — легкое, едва заметное облачко сносило от мыска. Директор пальнул — порядок! В табор он больше не вернется пустым. Вечернюю зорьку, правда, не сравнишь с утренней, но и вечером иногда случается настоящая охота.
Сзади затукали копыта, запозвякивали удила, запоскрипывало под седоком седло.
— Доброго здоровья, Ефим!
Подъехал на лошади Васяка, в неизменной своей выгоревшей кепке, в тяжелом вылинявшем пиджаке, в тяжелых кирзачах, с полевой сумкой через плечо. Распаренный, разморенный подъехал, серый от пыли. Ноги выпустил из стремян, болтались, как плети.
— Идет, значит, работа? Знал я, кому порученье доверить…
Васяка, не слезая с коня, прикинул на глаз, что сделано Ефимом, остался доволен. По его запыленному, обнесенному по щекам ржавой, как бы слегка подпаленной, щетиной лицу блуждала невольная улыбка, открывая исщербленные, изжелтенные махрой зубы.
— А я вот решил завернуть… Я со второй бригады еду, из Полежаева. Прямо через поля решил… глянул, как наши жнут. Молодцы, черти! Крепко взялись!.. Видел соседа твоего, Таську. Почернел весь, круги под глазами, а только дай шурует!.. Так пойдет, живо в эту осень управимся.
Стукнул новый выстрел. И опять над мыском. Васяка поморщился:
— Твои воюют?
— Мои.
— Сколь наехало?
— Четверо. Один кашеварит, трое охотятся.
— На такое озеро… трое. Тут по меньшей мере с десяток уместится. На других вон болотниках — через каждую кочку дуло.
— У меня посвободнее.
— А ты бы кого-нибудь еще пустил, разгрузил бы соседние озера. Имеешь ведь право.
— Имею, — уклончиво буркнул Ефим.
Они помолчали, понаблюдали за озером, за утиными табунками, выныривающими из поднебесья. На дальних болотниках уж разгоралась пальба, и птица опять заносилась, заметалась межозерьем, не находя нигде пристанища.
— Кто, говоришь, тебе оплачивает? Горторговцы вроде?.. Ишь ты, и средства на забаву нашли… — Васяка усмехнулся, поразмышлял малость: — Как бы ты, Ефим, в скверную историю не влип. Неладно здесь что-то.
— Чо вы все ко мне вяжетесь… — прорвало опять Ефима, — неладно, не так. Сам разберусь, поди, не маленький.
— Ну, ну… — поерзал недоуменно в седле Васяка, поправил на боку сумку. Неловко, видно, стало, не то за себя, не то за Ефима. — Ну, ну, — намотал он, готовясь отъехать, повод на руку, — тебе, как говорится, виднее.