Крайняя изба
Шрифт:
«Так мы всю птицу еще до охоты распугаем, — всерьез уж опасался егерь. — Отделаться-ка надо поскорее от увальня этого».
Вокруг и впрямь делалось неспокойно. Слышался встревоженный утиный крик, росла суматоха. Некоторые утки с шумом снимались, взмывали вверх и кружили, невидимые, над озером. Тугой посвист их крыльев горячил охотников. Они поднимали весла, замирали и сидели недвижно, пока утки не плюхались успокоенно где-нибудь в сторонке.
Диму Ефим оставил у вольного водного клина, в левом крыле Сартыкуля, утка здесь часто снижается, но утягивает по-над
Егерь помог Диме втиснуть в камыши и замаскировать лодку, наказал не садиться на борта, не стрелять стоя, чтоб в воду не свалиться.
— А ему не помешает… протрезвится хоть, — сказал Полит Поликарпыч.
Охотники облегченно посмеивались. Никто и не думал скрывать, что с радостью оставляют Диму, что всем он надоел до чертиков.
— Смываемся, да? — строил из себя обиженного Дима. — Ладно, сделаю я вам шашлычок вечером… В ножках у меня поваляетесь.
— С тобой не соскучишься, Дима, — хмыкнул директор.
— Можешь досыпать, — пожелал Савельев.
— Смейтесь, смейтесь… Посмотрим еще, кто больше настреляет.
Савельеву и Политу Поликарпычу достались места получше: Савельеву — крепкий камышовый островок с хорошим круговым обзором, разворачивайся только, пали знай туда и сюда; Политу Поликарпычу — широкая заводь, глубокая и спокойная, где утка обычно кормиться любит.
Но самое лучшее место Ефим оставлял директору. Надежное, годами испытанное, добычливое место — мыс, выступающий по центру озера, отчего водная часть Сартыкуля и имеет вид полумесяца; глянешь направо — одно крыло, глянешь влево — другое. Утка и садится, и поднимается, не минуя мыс. Очень удобное для стрельбы место. Кто-кто, а директор уж без добычи не вернется.
К этому-то мыску и направлял свою лодку Ефим. Он спешил, времени оставалось мало, считанные минуты. Вокруг уж начинало сереть, чернота вверху разбавлялась, рассасывалась, звезды над головой тончали, тонули в светлеющей бездне. Восток на глазах алел, наливался соком, и на фоне разрастающейся зари уж смутно мелькали иногда тени потревоженных уток.
Метались они низко и неровно, как летучие мыши. Шипящий, нагнетающийся звук вдруг возникал в воздухе и тотчас пропадал, отдаляясь, охотники порой не успевали даже головами крутнуть.
Скоро, скоро заговорят, запоют над округой ружья всех марок и калибров, забьется, заколотит в груди охотничье сердце!
Наткнувшись в темноте на стенку глухих камышовых зарослей, Ефим и директор свернули, некоторое время плыли, огибая выступ. Егерь намеревался высадить Геннадия Семеновича на острие мыска.
— Здесь, пожалуй, и остановимся, — придержал он вскоре лодку. — Самый подходящий пост!
— Дальше валяйте, занято, — раздалось из недр камыша, — расшлепались на все озеро.
Было это так неожиданно, что егерь с директором испуганно замерли, будто карманники
— Кто это? — тихо спросил директор.
Ошарашенный Ефим слова поначалу не мог сказать. Вчера он не придал особого значения намерению Таськи. Поерепенится-поерепенится, мол, парень и остынет. Не насмелится заплыть на озеро, побоится Ефима — егерь все-таки, власть, хочешь не хочешь, а считайся. Ан нет, посмел. И еще как посмел — лучшее место занял.
— Вот безголовый, на своем настаивает, — обрел наконец дар речи Ефим.
— Кто это? — повторил директор.
— Да Протасий. Ну вчера… помните?
— Ясно, — вспомнил директор. — Самовольничает, значит? Геройствует?
— Он у меня погеройствует. Он у меня… — разворачивал лодку Ефим.
— Погоди, Евсеич. Не шебутись… Может, это самое, спустим ему на первый раз, — дипломатично предложил директор. — Пусть убирается подобру-поздорову. Только чтоб на озеро ни ногой больше.
— Чуешь, Протасий? — подхватил Ефим. — Уезжай, покамест не поздно.
— И не подумаю, не надейтесь, — отозвался парень. — Я всегда охотничаю на Сартыкуле. С чего я должен?..
— Верно, — послышалось чуть подальше. — Мы спокон веку у воды… Жись возле озера доживаем. А нас выдворять сдумали.
«Как? И Еремка здесь? — опешил Ефим. — Они что? Сговорились, черти! Под монастырь меня хотят подвести? С должности выжить?»
— Это еще кто такой? Что здесь за балаган, Евсеич? — властно потребовал отчета директор.
Позор-то какой, стыдобушка! Ефим был готов сквозь землю провалиться. Егерь называется. Браконьеры ему в глаза смеются.
— Слышь, Еремей, — крикнул Ефим. — А ты-то, старый, на чо надеешься? У Таськи хоть охотничий есть…
— Косатую подшибить надеюсь! — хорохорился дед. — И ты не указ мне. Ты еще мамкину сиську сосал, а я уж охотничал, берданку имел!
— Я твою берданку об угол трахну, иначе заговоришь… И оштрафую вдобавок. Никакой твоей пенсии расплатиться не хватит!
— Постыдился бы, на старика-то нападать, — снова подал голос Таська. — Много он дичи возьмет? Он и патронов-то нашел… три всего. Ты лучше настоящих браконьеров лови.
Верно, не в Еремке ведь дело. Еремку, в крайнем случае, можно и на буксир взять, утянуть просто-напросто с озера. А вот как с Таськой быть? Того ведь на прицеп не посадишь. Он сам тебя упрет куда хочешь. Здоровый, лешак.
— По-хорошему, значит, не желаешь, Протасий?..
— Нет, не желаю.
— Чо ж… меры примем.
— Попробуй, живо в воде очутишься.
— Черт! — выругался директор. — Партизанщина, анархизм какой-то!
В это время вдали, за большаком где-то, прогремел выстрел. Через несколько секунд — второй. Еще через секунду — третий. И началось. Выстрелы следовали один за другим, и вскоре они слились в глухой непрерывный грохот, похожий на отдаленную грозу.
Не стреляли пока лишь на Сартыкуле. Дима, наверно, дремал, сны ночные досматривал, а Савельеву с Политом Поликарпычем еще не посчастливилось, хоть над озером уже вовсю кружились, налетали с потревоженных дальних болотин утки.