Крайняя изба
Шрифт:
— Ну и здоров, боров, спать, тютелька в тютельку приходит!
— А ты, поди, Татьянка, вовсе не прилегла? Парней все отваживала?
Много бы дал сейчас Глухов, чтобы вот так же прийти, свободно и смело, посмеяться, поговорить, покурить с мужиками перед отправкой.
В сторонке, тоже отдельно от людей, стояла Людмила, понурая, виноватая. Бабы то и дело окликали ее, к себе зазывали, но Людмила упорно сторонилась всех, будто недостойная чего-то.
На душе Глухова — сперва легонько, потом все сильнее и сильнее — заскребли кошки, заныла, закровоточила душа.
Где-то
Чтобы хоть как-то поддержать, ободрить Людмилу, поднять ее настроение, Глухов как бы ненароком подошел и встал рядом.
— Докатились мы с тобой, Иван. Людям смотреть в глаза стыдно.
— Ты-то здесь при чем?
— Я ведь покаместь тоже Глухова.
И в этом «покаместь», в голосе Людмилы, Глухов уловил такую усталость, такое нечеловеческое напряжение, что сердце его тревожно забилось. То был предел, граница в их отношениях, переступив которую, Глухов всего мог лишиться: и Людмилы, и Мишки… и всего на свете.
С ясной отчетливостью понял он вдруг, осознал, что дальнейшая их жизнь с Людмилой будет зависеть от того, как он поступит в настоящий момент, как поведет себя, как проявит в ближайшее время, в ближайшие дни.
Терзаясь, что ничем пока не может помочь, успокоить Людмилу, не решившись на людях приласкать ее, покаяться, заверить в чем-то, Глухов вернулся к трактору. Он решил не требовать на сегодня положенный ему за субботу отгул.
— Павел Семенович, — позвал он мастера, — мне бы подремонтироваться, пускач что-то барахлит… разобрать хочу.
— Сам ты, случайно, не барахлишь? — быстро, будто ждал, откликнулся мастер.
Он стоял среди лесозаготовителей, давал какие-то распоряжения. Вокруг сдержанно засмеялись. Положение достаточно серьезным было, весь день будет трактора недоставать на лесосеке, весь день будет все бригады лихорадить, какой уж тут смех.
— Твой-то пускач в порядке, спрашиваю? — постучав по лбу пальцем, подошел мастер. За ним потянулись и остальные. Люди хорошо знали Глухова, подумали по привычке, что Иван опять им назло вредничает. На решительный разговор настроились.
— В чем дело, Иван? — спросил Нефедов. — Хватит дурака-то валять.
Глухов отворачивался, прятал лицо, отекшее и заросшее черной щетиной.
— Мало тебе вчерашнего?
— Честно, пускач барахлит, — сказал против обыкновения смирно Глухов. — И вообще техосмотр сделать… скоро ли теперь в гараж выберусь?
Люди молчали, переглядывались в нерешительности: и верили и не верили Глухову. Молчание это давило, глубоко угнетало всех, тягостно уж становилось молчать.
Первыми, как всегда, откликнулись, отреагировали бабы:
— Отстаньте, мужики. Что вы как банные листы липнете…
— Где им… Они ведь только тогда сознают, когда сами с похмелья.
Те ли это самые бабы, которые не пускали его вчера без очереди? Те ли это бабы, которые его всяко поносили в бане, все ему косточки перемыли?
— Ну? — спросил мастер. — Обеспечим Нефедова тягловой силой… миром-то? Семь у нас бригад, кроме его бригады… семь тракторов. Каждый по часу с небольшим должен на Нефедова выкроить… Как трактористы смотрят?
— Что тут смотреть? — сказал за всех звонкоголосый Панкин. — Не впервой ведь… Сегодня он ремонтируется, завтра что-нибудь у меня полетит…
— Так и порешим… пусть останется. Здесь к нему, может, гости нагрянут… Самому ему тоже ох какой капитальный ремонт нужен.
«Что он имеет в виду? — силился понять Глухов. — Уж не позвонил ли куда следует? Ну, не он, так другой, какая разница, — без прежнего яростного пыла подумал Иван. — Тут даже за сына родного нельзя поручиться. А о мастере, председателе рабочкома, должностном лице, и говорить нечего».
— Ладно, поехали, — скомандовал мастер и полез в кабину Тришкиного ЗИЛа. — А с тобой мы, Иван, еще разбираться будем, — пообещал он многозначительно из кабины.
Лесозаготовители привычно разместились в кузовах, машины посигналили, тронулись. Глухов проследил за ними до поворота, вытер ветошью руки и пошел домой. Пускачом и техосмотром он после обеда займется, дай только очухается маленько.
Дома он закрыл калитку на вертушку, допил что болталось в бутылке, разделся на этот раз, накрылся с головой одеялом, согрелся от нервной дрожи, забылся в глубоком сне.
Очнулся он около полудня. Кто-то настойчиво стучал в калитку. Глухов вскочил, глянул в окно. И хоть он ждал, был готов ко всему, но, увидев на улице пожилого милиционера, старшего лейтенанта Ивлева, и какого-то незнакомого, плотного и подобранного мужика в одежде защитного цвета (охотинспектор Корнюшин, наверно), увидев любопытных старух на улице, заметался, закружил по избе, хватая одежку и обувку, и как бы с облегчением повторял:
— Ну, иду, иду… Счас я…
ТИНА
Повесть
В этот последний перед открытием охоты день Ефим решил пораньше выбраться из лесу. Изболелась душа за Сартыкуль, как бы кто-нибудь уже сегодня пострелять не вздумал. Весь тогда его летний труд — насмарку. Кому поглянется озеро с разбитыми выводками. Какой ты, скажут, к шуту егерь, если у тебя птица пуганая.