Крайняя изба
Шрифт:
Рядом, вблизи навеса, был загнан в кусты новенький голубой «Беларусь» с прицепной тележкой. Его там солнцем не доставало.
— Ромку счас днем с огнем не сыщешь, — сказала буфетчица. — Где-нибудь, поди, в лесу, с девками обнимается. Известный лизун… Ромка-а! — неожиданно на весь стадион зыкнула Зойка.
Соревнующиеся на стадионе заоглядывались, запосмеивались. Какой-то озорник отозвался: «Ау-у!». Но Ромка не подал голоса.
— Говорила я вам! — победно уперла буфетчица руки в бок. — Пейте вино, мужики. У Клавки вон портвейну много, — махнула она рукой
Вызвались доброхоты найти Ромку, бойкого, разбитного парня, доставившего сюда все хозяйство Зойки.
— Да что мы… без Ромки не обойдемся? — дернуло за язык молчавшего до сих пор Глухова. — Нет среди нас трактористов, что ли?
Глухов растолкал мужиков, грудившихся возле прилавка, решительно полез в кусты, к трактору. Его образумить пытались:
— Кончай выпендриваться. Не своя так не своя машина.
Но Ивану будто вожжа под хвост попала, не слушал никого, в азарт вошел мужик. Он поднялся в кабину, запустил двигатель, лихо выкатил из кустов, давай разворачиваться. Не почувствовал, как сшиб и наехал тележкой на человека — был поглощен трактором. «Беларусь» — не С-80 все-таки, шустро бегает. Сказалась и непривычка к рулевому управлению.
И только когда ошалело закричали, заметались кругом, понял Глухов: стряслось что-то. Сдуру, с испугу дернул он трактор вперед и еще раз переехал несчастного Сашку. Черт знает, как он под колесами очутился. Не смог, видно, увернуться в суматохе.
Вот как закончился праздник для Сашки и Глухова. Одного отрезвило мигом, седых волос в голове прибавило, другого — машина «скорой помощи» увезла. У Сашки оказалась нога в бедре сломанной и ключица помята. Он шесть месяцев провалялся в городской клинике, но в поселок вернулся все же калекой.
С Глуховым они столковались без суда и следствия. Иван мог и срок схлопотать за свои выкрутасы с чужим трактором. Сошлись на двух тысячах наличными и выплатой Глуховым по Сашкиному больничному. Дорого, почти в три тысячи, стало Ивану праздничное пиво.
— Молчишь? — напомнил о себе Сашка. — Иль я уж для тебя не фигура?
— Куда подадимся? — спросил нетерпеливо Глухов. Ему сейчас было все равно с кем быть, лишь бы одному не оставаться.
— Идем в кочегарку. (Сашка работал истопником в бане.) У меня там вовсю топится, тепло… Скоро, правда, бабы начнут подходить, бабий сегодня день… Но они нам не помеха. Баню ровно в час открою, по расписанию.
— Занюхать найдется чем?
— От проблема, — хохотнул Сашка. — Хлеба-то кусок, думаю, всяк даст.
Глухов протестующе замычал, порылся в карманах, вынул оставшуюся с восьми рублей мелочь:
— Купи что-нибудь. Догонишь.
Так вот и живет, перебивается Сашка, к любому в поселке подъедет, к любой компании присватается, никто ему в стопке и хлебном куске не откажет. Жалеют его. Особенно бабы. Раньше, в здоровую свою пору, Сашка в старых холостяках жил, ни одна, даже самая завалящая бабенка, на него не позарилась, а как никуда негодным стал, калекой, сразу же и ему подруга нашлась, тихая, неприметная Устинья Бояршинова,
Сашка догнал Глухова перед самой баней, вспотел, запыхался — бежал. В руках — полбуханки хлеба и банка каких-то рыбных консервов.
— Припрятал бы хоть, — встретил его недовольно Глухов, — бежит через весь поселок.
Сашка беспечно хмыкнул:
— А пусть… кому какое дело?
Баня располагалась внизу, у светлой и быстрой речки. Срубили ее давно и близко от берега, чтобы с водой полегче было. Сашка отвалил скрипучую дощатую дверь кочегарки, впустил внутрь Глухова.
В кочегарке темно со свету, виден лишь жаркий зев полыхающей топки да огромный квадратный чан, вымазанный красной краской. Глаза, однако, скоро привыкли к темноте, различим сделался второй чан, с холодной водой, на фоне черных прокопченных стен выявились мокрые, вспотевшие трубы, вентили, краны, из угла торчал длинный рычаг ручного насоса, с вытертой до блеска ручкой. Воздух был банный, сырой. Пахло древесным углем и ржавым железом.
— Присаживайся, где почище, — предложил Сашка. — Ты вроде не заходил еще сюда, не видел моего нового хозяйства.
До несчастного случая Сашка столярил и плотничал в Холмовке. Ходил по поселку с двумя молодыми напарниками, больше все чинили, залатывали стареющие дома, но кой-какие и новые постройки сооружали. Из больницы же Сашка вышел с предписанием врачей — легкий ему труд обеспечить.
— Дернем давай, голова раскалывается, — торопил Глухов, — потом твое хозяйство осмотрим. — Он примостился перед огнем на расшатанной, хлипкой скамейке, распечатал бутылку. — Стакан-то хоть есть?
— Обязательно… как же! — Сашка сунул в колени Глухову хлеб, консервную банку и озабоченно уковылял куда-то.
Прибежал, запыхавшийся, принес вместительную алюминиевую кружку с медной цепочкой, оторвал, видно, от банного питьевого бачка.
— Ты бы еще ведро принес.
— Сойдет, — суетился Сашка. Подкатил сосновый толстый кругляк, поставил его стоймя — стол получился. — Клади сюда все, — и устроился на разваленной поленнице березовых колотых чурок.
Глухов плеснул ему в кружку:
— Держи.
Сашка обхватил посудину руками, посидел так в задумчивой отрешенности, вытянул медленно. Вытащил из кармана заточенный осколок ножовочного полотна, замотанный с одного конца изоляционной лентой, нарезал аккуратно хлеба, консервную банку вскрыл.
— Говорят, тебе снова не подфартило? — спросил Сашка бодрым, фальшивым голосом, словно сам всегда невесть каким фартовым был.
— Сплетни, — без колебаний опроверг Глухов. — Лосятину заберут, и только. В болотине зверь застрял… гиблое его дело выходило.
— И доказательства есть?
— Конечно.
— Какие?
— Такие. Пускай, кому надо, на место происшествия выезжают. Там черным по белому написано… и как зверь в трясине увяз, и как я его вытянул.
— А вдруг все не так поймут?