Красный
Шрифт:
Когда она проснулась, солнечный свет проникал сквозь окно над кроватью, и Малкольма уже не было. Она медленно перевернулась и прижала руку ко лбу. Последнее, что она помнила, это как Малкольм снял красную розу с ее волос и бархатное колье с шеи и нежно проник в нее сзади.
Если бы ее спросили, она вряд ли поклялась бы на Библии, что доверяет Малькольму, но сегодня утром она проснулась невредимой, не изнасилованной, не изувеченной и не убитой. Он трахал ее, да, по обоюдному согласию. И сколько же раз? Она не была уверена, что смогла бы посчитать свои и его оргазмы. И она не могла сосчитать его, потому что он трахал
Мона усмехнулась.
Она рассмеялась, потому что Ту-Ту спал, свернувшись клубочком в изножье кровати, и она гадала, не Малкольм ли поднял маленького кота и положил его туда ночью. Ибо на «Олимпии» Мане черный кот охраняет кровать госпожи. Черный кот символизировал проституцию. Мона задалась вопросом, вошло ли слово "киска" в моду до или после Олимпии.
Будучи настолько уставшей, Мона предпочла бы остаться в постели на весь день. К сожалению, в дверь галереи позвонили. Нужно было делать работу. Всегда есть работа.
– Минутку.
– Ее голос был хриплым, когда она ответила, но звон остановился.
Ее тело ныло в местах, в которых оно никогда раньше не болело, а соски были покрыты бледно-голубыми синяками от его губ и рук. Как можно быстрее она натянула юбку, лифчик и футболку. Неужели все это было на самом деле? Она посмотрела на кровать, простыни которой были дико перекошены и в пятнах высохших жидкостей. О да, все было по-настоящему. Каждая ноющая мышца в ее теле, особенно та, что была внутри, говорила ей об этом. Она подошла к боковой двери офиса, двери для доставки, отперла ее и толкнула.
– Да? Чем могу помочь?
На пороге стояла женщина, темнокожая, с белым шарфом в волосах. Она была прекрасна, словно с картин Рафаэля, и держала в руках букет из белых роз и гипсофилума.
– Доставка для Моны Сент Джеймс. Мисс, это вы?
– спросила женщина с островным акцентом, который Мона не смогла определить. Что-то милое и карибское. Неужели Малькольм нашел самую красивую женщину во всем городе, чтобы доставить ей цветы? Она бы ничуть не удивилась.
– Это я. Спасибо, - ответила Мона, принимая цветы из рук женщины. Она должна была это предвидеть. На «Олимпии» Мане женщина стоит у постели куртизанки и дарит ей белые цветы.
– Есть открытка?
– Без открытки, мисс, - ответила женщина.
– Но он сказал передать вам это.
Она протянула Моне прозрачную стеклянную бутылку с пробкой.
Мона усмехнулась. Ужасный мужчина.
– Если вы подождете, я найду наличные.
– Он дал мне достаточно чаевых, их хватит на десятерых, - ответила женщина.
– Наслаждайтесь букетом. Он сказал, что вы его более чем заслужили.
Женщина понимающе улыбнулась ей и ушла. Мона поставила букет на стол. Они пахли летом, что и было - 21 июня, день летнего солнцестояния. Новое лето, полное обещаний. Она вытащила пробку из бутылки. Внутри, похоже, лежала записка. Ей потребовалось немного усилий, чтобы вытащить свернутый пергамент из горлышка бутылки, но в конце концов
Мона развернула бумагу, и ее глаза округлились. Она опустилась в свое рабочее кресло, не обращая внимания на дискомфорт в теле.
Это была вовсе не записка, а рисунок. Не рисунок, а набросок -набросок, который она сразу узнала. Она знала эти изгибы, эти размытые линии. Набросок танцовщицы. Не просто танцовщицы. Балерины.
На всей странице было только одно слово, и это было все, что ей нужно было знать: Малкольм хорошо заплатил за ее первые услуги.
Дега.
Глава 4
Рынок наложниц
Мона обзвонила все галереи в городе и раздобыла имя Себастьяна Леона, глубокоуважаемого историка Дега. Она отвезла набросок ему в его апартаменты в Уэст-Сайде. Когда он открыл ей дверь, она удивилась насколько молодым и привлекательным он был. Ему было не больше тридцати пяти, и энергия, с которой он поприветствовал ее и набросок, была как у нетерпеливого школьника.
– Я не мог усидеть на одном месте в ожидании вас, - сказал Себастьян, впуская ее в свои апартаменты. Место было небольшим, даже интимным, кирпичные стены, выкрашенные в белый, и цветные картины и наброски Дега в рамках повсюду. Он проводил ее на синюю бархатную софу, вручил ей бокал белого вина, и сел рядом так близко, что их плечи соприкасались.
– Я расхаживал в нетерпении взад-вперед.
Он говорил с почти детским энтузиазмом. Мужчина, который любил искусство. Он ей уже нравился.
– Вот он, - сказала она.
– Мне нужно знать, действительно ли это его.
Себастьян взял у нее набросок, который она аккуратно вложила в кожаное портфолио. Он надел белые перчатки, открыл портфолио и сказал:
– Ахх..., - при виде него.
– Прекрасно.
– У него были вьющиеся темные волосы, достаточно длинные, чтобы заправить их за уши. Локоны упали ему на лоб, когда он наклонился для изучения наброска.
– А вы видели его раньше?
– спросила она, больше смотря на Себастьяна, нежели на набросок.
– Другие похожие наброски, но не этот. Линии похожи на его. Точь-в-точь, - сказал Себастьян. Он взял увеличительное стекло и внимательно изучил подпись. Он понюхал бумагу, объяснив, что подделки часто имеют узнаваемый запах.
– Что скажете?
– спросила она, когда он наконец вернул набросок в портфолио и почтительно закрыл его, словно монах, закрывающий сияющую библию.
– Он настоящий, - ответил он с мальчишеской улыбкой.
– Абсолютно настоящий. У меня нет никаких сомнений.
– Чудесно, - ответила она.
– Сколько?
– Если бы я был на вашем месте, а мне бы очень этого хотелось, я бы застраховал его, по меньшей мере, тысяч на шестьдесят.
– Я так и сделаю. Спасибо.
– Они чокнулись бокалами с вином и произнесли тост и выпили за счастье.
– Должен спросить, - сказал он и она поставила бокал на стол.
– Откуда он? У вас есть его происхождение?
– Мужчина вручил мне его в качестве подарка.
– Вам дал его мужчина? Просто так?
– Ночь накануне мы провели в постели, - ответила она, желая произвести впечатление на красавца Себастьяна, возможно, даже шокировать его.
– На следующее утро в галерею доставили от него белые розы и этот набросок.