Красный лик
Шрифт:
Вот какой господин Б-м милый человек. Рад не то что с себя, со св. Софии снять крест, чтобы только не оскорбить турок!
Это тоже типично для русского интеллигента. Как известно, русская внешняя политика всегда отличалась пресловутою культурностью, миролюбием и отсутствием национального эгоизма. И, конечно, такие действия русского правительства, утверждающие русские начала, конечно, встречались всегда общественной критикой и недоброжелательством.
— Крест? Фи! Некультурно! Квасной патриотизм!..
Вот почему я отношусь с величайшим
Такой силы мнения у русских никогда не было. Они только умели подхихикивать весёленьким историям о панталонах Кшесинской:
— Николка — дурак! — радовались эти умники.
Союзники вышли из войны тоже «ослабленными», говорит господин Б-м.
Это «ослабленными» — великолепно. Конечно, война не прогулка в загородный ресторан. Но что союзники теперь слабы — позвольте этому не поверить! Извольте почитать иностранные газеты, как ключом бьёт жизнь в странах Европы, даже в самой побеждённой и «ослабленной» Германии. Там «довоенные» нормы давно уже превзойдены.
— Союзники вышли из войны разбитыми (?) — пишет мой оппонент. Дал бы Бог России такое «разбитие»!
— Англия справилась напряжением всех сил с угольной забастовкой, — пишет он тоже в доказательство неблестящего положения Англии.
Ну да, она справилась. Что же вы, жалеете её «напряжения сил», что ли? Такая заботливость похожа на анекдот:
— Не теряйте, куме, силы, опускайтесь на дно!..
Во всяком случае, Англия в настоящее время — первая держава света.
А ваша держава, господин Б-м, какая по счёту?
Но среди общей русской интеллигентской типичности заявлений господина Б-ма, который ничего не забыл и ничему не научился, характерно неожиданное следующее его жизнерадостное заявление:
— Но Иды ещё не прошли!
Если Цезарю эти завершившиеся Иды причинили крупные неприятности, то для господина Б-ма они сулят какие-то приятные неожиданности.
Он уверен, что цыплят считают по осени и что «по обе стороны рубежа куры не перестали нести яйца».
Эти куры, очевидно, и высидят что-то такое, что, по его мнению, даст возможность с несомненностью «подвести итоги» будущим выгодам так, как он подвёл итоги прошлым убыткам.
Бедные таинственные куры истории! Оне, голубушки, стараются, а русская госпожа-публика сидит праздно в первом ряду кресел и одобряет:
— Старайся, старайся, Хохлатка-История! Старайся… Снеси нам яйцо, да побольше, да не простое, а золотое… Восстанови, Хохлаточка, наше положеньице… Выручи… Мы интеллигенция, соль земли, а тут, на-поди, эмигрантское наше житие!.. Ни в чём мы не виноваты… реакция нас погубила, спасёт нас революция… Или, как говаривал полковник Скалозуб, — «Пожар способствует нам много к украшенью!».
Но
О новой культуре
Не вокруг творцов нового шума, —
вокруг творцов новых ценностей
вращается мир.
Помнится, когда-то в детстве в одну глухую осеннюю ночь в маленьком нашем городке случился пожар. Я проснулся от быстрых тренькающих звуков церковного колокола — били в набат. В заплаканное осенним дождём окошко комнаты, краснея на быстро сливавшихся струйках, розовел какой-то красивый и страшный малиновый отсвет. Он дрожал, порхал по стеклу бесшумно, и страшно тренькал набат.
Нас, ребят, быстро стали одевать в этот ночной, полный дрожи необычный час. В комнату, волнуясь и распоряжаясь, ворвалась мать, и я отлично помню, что, несмотря на наскоро наброшенный капот, растрёпанные волосы, у неё на пальцах сверкало, в свете свечки и малинового пламени из окна, множество пёстрых колец…
Всё окончилось, однако, благополучно, публика, поднятая из кроватей, дружно качала на улице под красным дождём ручную пожарную машину, пламя стало сбиваться, оседать; стало как будто тише, но зато возбуждённее стали голоса в квартире и в соседней комнате раздались чьи-то громкие рыдания…
Вскочив со стула, где я полудремал с растопыренными от толстой одежды, впопыхах для тепла навьюченной на меня, руками, я увидел одну знакомую даму. Она билась в истерике, и родители мои хлопотали около неё. Оказалось, что у этой дамы сгорел её дом.
И как сейчас я вижу её тонкую, белую, как будто слегка закоптелую руку, тоже украшенную сверкающими кольцами…
Всегда, когда люди бегут из дома в глухую ночь, при свете пожара, то прежде всего надевают на руки драгоценные кольца:
— Удобно — не потеряешь!..
После революции случилось то же самое.
Мне мои друзья рассказывали, как поражались в Омске благотворительствующие американцы тому, что к ним приходили люди просить несколько бесплатных аршин бумазеи, причем эти люди были одеты слишком хорошо, дамы были в каракуле, и на руках их были драгоценности…
Да, драгоценности-то у них остались, но больше ничего, даже бумазеи — не было. А нужна была бумазея, нужен был хлеб.
Видя в известного толка газетах неумеренное превознесение так называемых «достижений русской культуры», — я всегда вспоминаю жуткий образ колец матери, которые переливались мёртвыми огнями при звуках набата, при малиновом свете пожара в ночное окно.