Красный лик
Шрифт:
Пафос революции не захватывает его. Занимая должность помощника коменданта Зимнего дворца, он ускользает после большевистского переворота и… идёт жить в гостиницу «Асторию», где жил и раньше…
В январе 1918 года — он ускользает в городок Сольцы, Псковской губернии, где живёт тихо и незаметно. И действительно, разве не естественное желание — ускользнуть от этой всей чепухи и неразберихи?
К концу этого года Бессонов начинает обычное «прохождение службы» совгражданина. Начинается спекуляция на сахарине, и Бессонова арестовывают, обнаружив на его квартире какую-то пародию на манифест Ленина.
Он попадает на Гороховую, 2 —
«Мы с Юрьевым ждали допроса. Днём спали на одной грязной, вшивой, с клопами, койке… Ночью бодрствовали. Было душно, воняло немытыми телами, ватерклозетом».
Не спали ночью, потому что ждали вызова.
На допрос или на расстрел.
А потом — погнали в Вологду. В Вологде жили в гимназии, в прекрасном здании с лепными потолками и паркетными полами, где были и построены нары в два этажа. А вместо уборных — обитателям служили необычайным образом тоже такие же залы. Сначала плотно загаживали одну, запирали, переходили в следующую, и т. д.
И тут знакомство — с «типом». «Для кого — Васька, — с уважением отзывается о нём автор, — а для кого и Василий Александрыч Бояринов». Этот «блатной» оказался добрым гением нашего автора, которого вслед за этим перевели на работу на «Разъезд 21-й версты».
За один фунт хлеба в день, 4 золотника сахару и «суп» они работали на 25-градусном морозе по 12–14 часов в день, не имея тёплой одежды.
«Я не знаю, какова была смертность в этом проклятом, забытом всеми местечке среди лесов и снега, местечке, искусственно созданном больной большевистской фантазией,
Знаю только, что за короткое время моего пребывания там несколько человек сошло с ума… Мои товарищи по несчастью почти поголовно потеряли человеческий облик, обросли, покрылись грязью и были сплошь во вшах. Все собаки и кошки, находившиеся на разъезде, были съедены. Каторжане их крали и варили…»
И вот в мозгу, обострённая этим кошмаром существования, проявляется мысль:
— Бежать! Бежать на белый фронт!
Но этой мысли не удалось воплотиться в действие, в самый последний момент… Не удалось украсть компас…
Случайно разразился оригинальный флирт с некоей давно знакомой дамой, «авантюристкой до мозга костей», игравшей роль комиссарши и прибывшей в своём вагоне… Дочь генерала, жена коммерсанта, она в революции искала острых ощущений и никоим образом не была ригористкой…
А потом — удачный побег. На архангельский фронт. Побег в качестве представителя от местных крестьян, бывших готовыми восстать поголовно…
Конечно, приём «штабной»… Ведь белые штабы столь замечательны были своей бестолковостью…
К плану восстания отнеслись «равнодушно, мягко говоря»… И наоборот, стали подозревать самого Бессонова в том, что он большевистский агент…
Ему пришлось проехать в Архангельск. Оттуда уже ушли «союзники», англичане. У правительства Северной области не осталось денег.
А у буржуазии они были. Были товары, которые можно было продать для борьбы…
Но буржуазия денег не давала, а товары оставили целиком большевикам. Вместо того чтобы хорошо принимать красных пленных, накормить,
И т. д. и т. д. Картины печально общеизвестные. Архангельский фронт рухнул.
А потом автору вместе с 1200 отрядом белых, шедших из Архангельска по Мурманской дороге, после 500-вёрстного похода пришлось сдаться большевистским броневикам на станции Сорока.
Генерал В-в подписал «договор», по которому им «гарантировали» жизнь, неприкосновенность имущества и свободу…
На другой же день генералы чистили ватерклозеты, а отряд повезли в петрозаводскую тюрьму…
Таково значение этих «гарантий».
Автор попадает в вологодскую тюрьму. И называет её так:
«Тюрьма-санаторий…».
Здесь он сидит с «блатом» и «шпаной», с их водителями Федькой Глотом и Васькой Коровой, которые держат себя так независимо, что на полу камеры жгли табуретки и варили на этих кострах чай…
Жилось, в общем, хорошо. Потом повезли в Архангельск на суд и там оправдали.
Бессонов в Петербурге и занимается… налётами… — «Откинув закон Бога, большевики установили свой… Я утверждаю, что в Совроссии нет никого, кто не преступал бы его… И я принял вызов. Стал вне закона».
И он, вместе с другими такими же безродными сынами России, ограбил какого-то казначея…
И в жизни его на этих новых путях начинается новая глава — загулы…
Как-то попал наш автор к Пивато на Морской со знакомой женщиной. В кармане было у него двадцать золотых монет, попал Дулькевич, гитарист, а там Нина Дулькевич, Масальские, и пошло, и пошло…
«Начали с хоровых… Перешли на сольные… Копнули старину… Ахнули плясовые… Опять сольные… Вино… Чарка… Ходу!.. И ходу!..
Всё забыто… И тюрьмы, и ГПУ… И вся соввласть…
Всё шло ребром… Вот она, жизнь… Вот подъём…»
А потом ссылка в Тобольск, побег в Петербург — жизнь среди и «блатных, и проституток»… Арест. Соловки. Попов остров.
И там, на Соловках, идёт анализ самого себя, своих действий, переживаний… Практический сценарий по Достоевскому…
Решение одно. Надо бежать.
И четыре человека, посланные на работу в лес, отнимают у двух конвоиров винтовки и бегут…
Бегут в сторону Финляндии, до которой 350 вёрст…
В одном месте, когда награбленные у железнодорожников припасы беглецов пришли к концу, Бессонов наткнулся на какое-то карельское становище, где, невдалеке от избушки, он нашёл сухой хлеб и пшённую крупу…
«Помню,
В открытую дверь светило солнце…
Я был свободен… Был близок к природе… Имел хлеб и кров. Я был счастлив…
Никакая самая утончённая еда, никакие самые комфортабельные условия не дадут тех переживаний, которые получает голодный и усталый человек, когда у него есть кусок чёрного хлеба и крыша над головой…
Все свободы всех стран — ничто перед свободой человека, для которого один закон — Бог и совесть…
— Слава Богу за то, что он дал мне это пережить!..»