Красный лик
Шрифт:
Конечно, причиной таких действий являются не только альтруистические движения души, но и реальные выгоды; нельзя не понимать, что подобные действия так или иначе, а компроментанты для целой данной организации; будучи разглашены, они уже выходят за пределы того или иного круга и ложатся пятном большей или меньшей густоты на всё данное общество.
Думается, что и в инциденте господина Андогского дело обстоит точно так же; господин Андогский не является заурядным, незаметным членом российской эмиграции, одним из тех, которым безвозбранно той же эмиграцией предоставлено право замерзать на улицах холодными зимними
И вот возникает известный печальный инцидент; скажите, пожалуйста, разве этот инцидент не ложится на эмиграцию в целом? Разве у хозяев этой страны, где все русские находят приют, не может возникнуть вследствие этого неблагоприятное мнение обо всех русских, то, что называется «порчей лица»?
Посмотрите, что делают — русские газеты. Они стараются и расстилаются вовсю, раздувая инцидент, марая грязью всё и всех, и откуда-то подозрительно отлично информируясь о всех перипетиях эмигрантской жизни. Дело Андогского становится символом эмигрантского житья-бытья.
Эмиграция — говорит об объединении; вот прекрасный случай продемонстрировать… Что? Объединение или разъединение?
Боюсь, что последнее.
В прекрасном старом фельетоне Тэффи рассказывается, что эмиграция держится только взаимноотталкиванием вместо взаимнопритяжения.
— Эмигранты с особой любовью, — пишет эта талантливая бытописательница, — приклеивают друг другу ярлыки «вор», «мошенник» и т. д.
Возьмите хотя бы историю с русским эмигрантом Зубковым; ходил человек «в безбрюк», и никто не обращал на него внимания; женился он на сестре императора Вильгельма, и, казалось бы, эмиграция должна была бы только радоваться, в её руках есть какая-то зацепка. Не тут-то было…
Вся эмигрантская печать дружно травит Зубкова; то, что Зубков дал в морду какому-то негру в каком-то кабаке, вызывает возмущение со стороны эмигрантских газет, и тот же Аминадо, взяв его за пуговицу, поучает в своём фельетоне, что-де это некультурно, непристойно и так далее…
Подобно тому как в доброе старое время русская журнальная братия ненавидела сытого мужика, эмигрантщина ненавидит как сытого эмигранта, так и сытого мужика, если бы он сейчас оказался бы в редких экземплярах в России; она старательно загодя охаивает и хулит всё, что из Назарета, что не согласно с её убогими, реденькими мыслями, она боится каждого дуновения ветерка со стороны в свои пыльные недра.
И мы видим, как в инциденте с Андогским ведёт себя местная эмиграция; постановление за постановлением, резолюция за резолюцией она исключает А. И. Андогского из всех своих организаций, брезгливо подбирая платье и всем своим преувеличенным, нарочитым видом показывая, что «она с этим господином не желает иметь ничего общего».
В этом отношении эмиграционный закон и обычай
Инцидент с господином Андогским показывает не объединение, а разъединение эмиграции, полное падение её моральных и человеческих черт.
На днях к пишущему эти строки пришёл один офицер, деятельный и энергичный.
— Ну как в отношении дела Андогского? — задал я ему вопрос.
— Ну уж, батюшка, извините! — отвечал он мне. — Теперь — долой всех генералов!.. В чёрту! Вот они где у меня и у нас всех сидят…
И он показал на шею.
Генералы всех степеней и кантов, которые особенно стараются в угрызении лежащего! Помните и руководствуйтесь…
— Правильно, — сказал я ему, — правильно, — и повторил свой старый афоризм:
— Купец без денег не купец, генерал без солдат не генерал…
Я предчувствую ядовитый и гневный вопрос:
— А что же эмиграция должна делать? Собирать, что ли, объявить подписку в пользу Андогского?
— Нет, — скажу я. — Но она должна, во-первых, не радоваться падению своего же. Во-вторых, она своим авторитетом «общественного мнения» должна надавить кой на кого, которые и могут оказать помощь… И должны её оказать…
Инцидент с Андогским — экзамен для эмиграции, и, сдаётся, экзамен этот она не выдержит. А не выдержав экзамен, она явит миру своё настоящее лицо:
— Не страдающее, патриотическое, полное трагизма и боли за своё отечество, за «своих», а полупочтенное лицо, полное мелких дел и делишек…
И тогда единственным следствием того будет необходимость пересмотреть эту цитадель «эмиграции» и тех, кто туда забрался, чтобы отмежевать сильное, молодое, свежее и предприимчивое от обветшавшей чиновной и буржуазной рухляди, пропылённой и подопревшей.
Когда и как эмиграция вернётся домой
Как известно всем русским интеллигентам, нужно руководствоваться уроками истории; так, когда в 1917 году разразилась революция, то видал я у многих добрых знакомых в руках толстые томы истории французской революции, откуда они и вычитывали, что должно с ними быть в ближайшем будущем…
На этой же точке зрения, как известно, стояли и марксисты; Маркс ахал и охал, что в 1871 году, во время Парижской коммуны они не успели захватить банки, почему и провалились, так как буржуазия, обладавшая средствами, сумела оказать достойное сопротивление… Вот почему во время российской революции марксисты, прежде всего, полезли в банки…
Эмигранты должны последовать этому примеру и начать искать в истории французской революции аналогий своему печальному положению; посмотрим, не пригодится ли и им что-нибудь оттуда заимствовать, чтобы утешиться в своём печальном житье-бытье…
Чему же учит история эмиграции французской революции?
Рассмотрим это по жгучим вопросам.
В истории эмиграции французской революции на сей предмет есть следующие указания: это решительно неизвестно! Граф д’Артуа, младший брат короля Луи XVI, предполагал, что он выезжает из Франции всего-навсего на три месяца.