Красный дом
Шрифт:
– Они другие, хочешь сказать? – выдавил я, хотя сердце у меня колотилось как бешеное и спокойно рассуждать я не мог. – Да. Другие. Они чужие на Аккардо-стрит. На нашей улице нам не нужно никаких красных домов. Сотни лет все шло хорошо, и мы восстановим все как было, верно?
– Ты хочешь… убить их? – прошептал я.
– Нет! Черт побери, нет! Я не хочу никого убивать! Я просто разведу огонь и тут же начну вопить о пожаре. Они проснутся и выбегут через заднюю дверь. Никто не пострадает.
– Они поймут, что это ты.
– А ты скажешь, что мы смотрели кино по телеку. И
Я не ответил, потому что не знал, что сказать. Что хорошо и что плохо, когда ты кого-то любишь?
Отец дождался, когда погаснут все окна на Аккардо-стрит. Мать сидела вместе с нами в гостиной. Она молчала и даже не смотрела в нашу сторону. Мы ждали, пока закончится шоу Джонни Карсона. Потом отец сунул в карман зажигалку, подхватил две канистры и сказал, чтобы я взял третью. Ему пришлось повторять дважды, но я все-таки взял. При всех выключенных лампочках и мерцающем экране телевизора мы с отцом вышли из комнаты, перешли улицу и тихо поднялись на крыльцо красного дома. Вокруг было темно и тихо. У меня вспотели ладони, и я чуть не выронил канистру, поднимаясь по ступенькам.
Отец начал поливать бензином все подряд. Опустошив обе канистры, он вдруг обернулся, увидел, что я стою просто так; и зашипел:
– Выливай быстрее, что стоишь! Давай, Бобби!
– Отец, – выдавил я. – Прошу… Не делай этого.
– Боже всемилостивый! – Он выхватил мою канистру и вылил ее на крыльцо.
– Отец, не надо… Они же ничего плохого не сделали. Только потому, что они другие… Только потому, что они живут в доме другого цвета…
– Они не должны быть другими! – ответил отец. Голос его звучал твердо, и я понял, что он по-своему прав. – Нам не нравятся другие! Нам не нужны здесь никакие другие! – Он вытащил из кармана тряпку, прихваченную на кухне, и начал рыться в карманах в поисках зажигалки.
– Пожалуйста… Не надо! Они нам ничего не сделали! Давай забудем об этом, ладно? Можно же просто уйти отсюда…
Зажигалка вспыхнула. Он поднес к язычку пламени тряпку.
Много старых, вспомнил я. И тех, у кого это впереди.
Это я. Верджил Сайке говорил про меня.
В этот момент я подумал о шестеренках. Миллионы и миллионы шестеренок проходят по ленте конвейера, и все они – абсолютно одинаковые. Я подумал о бетонных стенах завода. Я подумал о машинах, их постоянном глухом и ритмичном гуле. Я подумал о клетке серого щитового домика, потом взглянул в испуганное лицо отца, освещенное оранжевым пламенем, и понял, что он страшно боится всего, что за пределами этих серых щитовок, – случайности, возможности выбора, любого шанса, самой жизни… Он был напуган до смерти, и я в тот самый момент понял, что больше не смогу быть сыном своего отца.
Я подошел и схватил его за руку. Он посмотрел на меня так, словно увидел впервые.
И я услышал свой голос – теперь твердый голос постороннего человека, – голос, который произнес «нет».
Но прежде чем отец успел среагировать, красная входная дверь распахнулась.
На
– Приветствую, – по-южному протяжно произнес Верджил. – Решили повеселиться?
Отец что-то бессвязно забормотал. Я по-прежнему крепко держал его за запястье.
– В Грейстоун-Бэй стало одним серым домом меньше, Бобби, – улыбнулся в темноте Верджил.
И уронил сигарету под ноги, на пропитанные бензином доски.
Мгновенно, с хлопком, взвился огромный язык пламени. Я попытался схватить Верджила, но тот отшатнулся. Сухие доски крыльца занялись в одну секунду. Отец столкнул меня на землю. Мы выбежали на улицу, вопя в два голоса, чтобы Сайксы спасались через заднюю дверь, пока не загорелся весь дом.
Но они не стали этого делать. О нет. Верджил взял одного из детей на руки и сел с ним в красное кресло, жена взяла другого и села в соседнее – прямо среди бушующего огня. Крыльцо полыхало жарким, ярким пламенем; мы оба с ужасом и изумлением смотрели, как всех четверых лизали огненные языки. Но их пламенеющие фигуры оставались в своих креслах в полном спокойствии, словно наслаждаясь приятным деньком на пляже. Я видел, как Верджил кивнул. Я видел улыбку Эви за мгновение до того, как вспыхнуло ее лицо. Дети превратились в клубки пламени – радостные огненные, клубки, весело подпрыгивающие на родительских коленях.
И тогда я кое-что сообразил. Такое, о чем лучше глубоко не задумываться.
Японял: Они изначально были созданы из огня. И теперь возвращаются в свое привычное состояние.
Искры, поднимались высоко в чернее, небо, плыли там и сверкали, словно звезды – огненные миры. Четыре фигуры начали терять очертания. Не было ни криков, ни стонов. Наоборот, мне показалось, что я слышу смех Верджила. Так мог смеяться только самый счастливый человек на свете.
Или нечто, представшее в человеческом облике.
По всей Аккардо-стрит в домах начали вспыхивать окна. Пожар разгорелся вовсю, и красный дом уже почти превратился в руины. Я видел, как искры, в которые превратились фигуры Сайксов, взвились в небо, высоко в небо – и затем медленно поплыли вместе над Грейстоун-Бэй. Но погасли они или полетели дальше – я не знаю. Послышались сирены пожарных машин. Я посмотрел на отца. Посмотрел долгим, внимательным взглядом, потому что хотел запомнить его лицо. Он выглядел таким маленьким. Таким маленьким.
А потом я повернулся и пошел по Аккардо-стрит – прочь от горящего дома. Отец пытался схватить меня за руку, но я освободился с такой легкостью, словно отмахнулся от тени. Я дошел до конца Аккардо и не останавливаясь пошел дальше.
Я люблю и мать и отца. После того как нанятый мною катер доставил меня в небольшой порт милях в тридцати от Грейстоун-Бэй, я позвонил им. Они были в порядке. Красный дом сгорел, но пожарные, разумеется, никаких тел не обнаружили. Единственное, что от них осталось, – красный помятый фургон. Наверное, его отволокли на автомобильную свалку, и слепой старик, который живет там, обзавелся новым спальным местом.