Красные холмы
Шрифт:
Она завертелась по сторонам, нащупала Яноро взглядом и, прикрыв ладошкой рот, хихикнула. Будто птаха тренькнула. Снова взмахнула руками, как крыльями, и поскакала навстречу. Не добежав несколько шагов, остановилась, склонила голову набок и взъерошила волосы. Тут-то Яноро и заметил рожки. Махонькие, серенькие, дерзкие. Нечисть. Сейчас зачарует, окрутит, уведет. Хотя, кто знает... Вдруг с ней договориться получится? Пусть для него договор боком выйдет, зато, может, Талэйту спасет.
Что-то решить не успел, девчонка опередила.
– Я вижу, я знаю, я чую, - защебетала
– Тебе нужно, ты желаешь. Чтобы жизнь не утекала хочешь. Я отдам, ты отдашь. Ты отдашь - я отдам.
Яноро догадался: она требует его жизнь взамен жизни Талэйты. Неужели нужно умереть, чтобы жила сестра? Но разве не этого он только что хотел? Разве не он недавно сетовал на несправедливость? Так вот, теперь все честно. Он не смог защитить сестру, значит...
– Спаси ее! Пусть лучше я умру.
– Нет-нет-нет, не хочу!
– она замотала головой.
– Ты не нужен, совсем не нужен. Твоя кровь не нужна. Другое хочу. Самое дорогое отдай!
– Или чего в своем доме не знаешь...
– вот так и вспомнились сказки, слышанные в детстве.
Что же дороже жизни? Сейчас разве что жизнь сестры, да и то скорее из чувства долга.
– Так чего тебе надо?! У меня ничего нет, только жизнь и... золото.
– Глупое золото. Не нужно. У тебя много есть. Ума только нет. Язык певца есть. Уши музыканта, глаза лучника есть. Хочу! Глаза мне дай!
– Нет, постой! Подожди...
– все походило на бред. Видать, полдень по темечку ударил.
– Возьми... язык возьми. Или уши.
– Самое дорогое нужно. Глаза дай!
Забавная все-таки тварь - человек. Только что хотел умереть за Талэйту. А вот лишиться глаз не согласен. Умереть и ни о чем не думать куда проще. А тут лезут мысли: как же это - остаться слепым? Как жить безглазым калекой? Побираться? Чтобы его жалели или презирали, что часто одно и то же? Стать для сестры обузой? Нет, он не может, не может...
– Я согласен!
– выпалил Яноро.
В конце концов, если станет невыносимо, убить себя он всегда успеет.
– Ты отдал - я взяла. Я взяла - ей отдам.
Она на цыпочках подкралась и коснулась пальцами лба Яноро. Тут же померкло небо, холмы затянуло мглой, перед глазами сплелись серые паутинки. Минуты пряли из них жирные нити, ткали грязно-бурое полотно. Последние просветы вспыхнули белым и погасли. Чернота. Захотелось кричать, и он закричал. Не от боли - от необратимости. Руки потянулись к векам. Глаза на месте. Ненужные, бесполезные глаза.
***
Посреди убранного поля - неподалеку от имения - трещали разложенные полукругом костры. Нестройные песни сливались с иступленно-веселой музыкой: вторили то пронзительным напевам скрипки, то густому зову тарогато. Проносились в неистовой пляске пары, а с поцелуйных игрищ долетал смех. Веселье и вино прогнали дневную усталость - она вернется лишь на рассвете. Одних - например, жениха с невестой, сейчас чинно восседающих на длинной дубовой скамье, - застанет в любовном ложе. Других настигнет в поле, на пепелище отгоревшей свадьбы. Что-что, а праздновать в Рдянках умеют.
Илонка хлопала в ладоши и смеялась вместе со всеми
Может, так бы оно и случилось, но взвыло тарогато, взвизгнули одна за другой скрипки и умолкли. Танцующие остановились. Кузнец тут же отпустил Илонку и отвернулся. Выходит, зря размечталась. Она проследила за взглядом Гиозо: сюда шел господин барон. Потому и оборвалась музыка.
Его милость Шандор Сабо переваливался с ноги на ногу, выпячивал грудь и оттопыривал необъятный зад, напоминая Илонке гусака. Смешного хозяина люди не боялись, а любили и почитали. Потому встретили приветственными возгласами и не отпрянули, а расступились, пропуская к жениху и невесте. Все-таки повезло им с господином: крестьян и прислугу зазря не обидит. Многих по именам знает, говорит по-хорошему, без крика, и, случись что, завсегда поможет. Правда, на шею сесть тоже не даст.
Ферко и Амаля вышли вперед и поклонились. А хороши! Он в белой, со свободными рукавами рубашке, расшитой замысловатыми узорами, в широких черных штанах и новенькой жилетке, украшенной тесьмой. На ней тоже жилетка. Тонкая талия красиво подчеркивается шнуровкой. Сборчатая юбка, надетая на множество нижних, яркие ленты и ромашковый венок.
Сегодняшние молодожены давно крутили любовь. Если, конечно, это можно так назвать... Юная сирота-бесприданница и управитель имения за сорок - какая уж тут любовь? Илонка ухмыльнулась, но сразу обругала себя за гадкие мысли. На самом деле она просто завидует: ей-то, убогой, даже старый муж не светит. Так и умрет нетронутой.
Господин барон хлопнул Ферко по плечу, а одну из Амалиных черных кос поднес к губам. Приобнял молодоженов и что-то тихо сказал. Жених хохотнул, невеста в смущении потупилась.
Потом снова были танцы и вино. Его милость восседал на скамье, благожелательно поглядывая на веселящихся и отхлебывая из кубка, в который то и дело подливали пьяный сок. Чуть за полночь барон поднялся, повелительно хлопнул в ладони и громыхнул:
– А ну, Ферко, заканчивай плясать! Веди-ка свою на чердак! Да смотри у меня! Чтоб он до солнца ходуном ходил!
Ферко ухмыльнулся, подхватил Амалю на руки и, не обращая внимания на ее притворный визг, двинулся к деревне. За ними увязались несколько друзей, затянувших срамные песни, от которых - Илонка не сомневалась, - невеста стала краснее свеклы.
Как только новобрачные скрылись, музыка заиграла с новой силой, а господин Шандор, борясь с одышкой, пустился в пляс. Надолго барона не хватило. Пять минут - и он выдохся, уселся обратно на скамью и жестом приказал музыкантам утихнуть.
– Вот что...
– пропыхтел он.
– Пусть нам Илонка споет.