Красная перчатка
Шрифт:
— Я оказала тебе услугу. Тебе следовало бы меня поблагодарить. Преподнесла Лилу на блюдечке с голубой каемочкой, без меня ты бы ее в жизни не получил.
Я резко и отрывисто смеюсь:
— Поблагодарить? Держи карман шире.
— Не смей так со мной разговаривать, — кричит мать и отвешивает мне пощечину, бьет изо всей силы.
Моя и без того несчастная голова ударяется о стекло. В глазах все меркнет, под веками вспыхивают цветные пятна.
— Останови.
К горлу подступает тошнота.
— Прости меня, — теперь голос нежный и ласковый. — Я не хотела. Ты как?
Мир
— Ты должна остановить машину.
— Наверное, тебе сейчас кажется, что лучше идти пешком, чем ехать со мной в одной машине. Но если травма действительно серьезная, то...
— Останови! — кричу я таким голосом, что она все-таки слушается.
«Мерседес» резко сворачивает к обочине, мама ударяет по тормозам. Я вываливаюсь из автомобиля прямо на ходу.
Как раз вовремя — меня тут же выворачивает в траву.
Надеюсь, в Уоллингфорде нас не заставят писать сочинение на тему «Как я провел лето».
ГЛАВА 2
Ставлю свой «бенц» на стоянку для двенадцатиклассннков — совсем близко от общежития, не то что раньше: ученики младших классов должны оставлять машины черт знает где. Легкое чувство самодовольства быстро сменяется тревогой: когда я глушу двигатель, «Мерседес» издает странное металлическое покашливание, будто собрался отдать концы. Выхожу и уныло пинаю шину. Хотел его починить, но из-за мамы руки до ремонта так и не дошли.
Сумки пока пусть полежат в багажнике. Иду через кампус к большому кирпичному зданию учебного центра Финке.
Над дверьми красуется написанный от руки плакат: «Приветствуем новичков-девятиклассников!» Легкий ветерок шелестит листьями деревьев, а меня наполняет тоска по тому, что я еще не успел потерять.
В холле за столом мисс Нойз роется в ящиках с картами-пропусками и выдает ученикам папки с необходимой информацией и документами. Две смутно знакомые десятиклассницы обнимаются, громко визжа от радости, но потом замечают меня и переходят на шепот. Что-то там про «самоубийство», «в одних трусах» и «милашка». Я ускоряю шаг.
Прыщавая, трясущаяся от страха девчонка получила ключи от комнаты в общежитии. Намертво вцепилась в своего папашу, словно без него тут же пропадет. Наверняка первый раз очутилась так далеко от дома. Мне и жалко ее, и одновременно немного завидно. Подходит моя очередь.
— Добрый день, мисс Нойз. Как у вас дела?
— Кассель Шарп! — Учительница поднимает голову и улыбается. — Я так рада, что ты теперь снова живешь на кампусе.
Она вручает мне папку и сообщает номер комнаты. Ученикам выпускного класса полагаются не только лучшая парковка и, по нелепым школьным правилам, собственный кусок газона (правда-правда, он так и называется — «газон двенадцатого класса»), но и лучшие комнаты. Моя вроде как на первом этаже. Наверное, в администрации все еще психуют и не хотят селить меня наверху из-за того случая на крыше.
— Я тоже рад, — и это чистая правда: я очень рад возвращению. — А Сэм Ю уже зарегистрировался?
Мисс Нойз просматривает пропуска.
— Нет, ты его опередил.
Мы с Сэмом соседи по комнате с десятого класса, но подружились
— Спасибо. До свидания.
Занятия начнутся завтра, а сегодня вечером, как обычно, устроят общее собрание. Директриса Норткатт и завуч Уортон будут распинаться, какие мы способные и талантливые, и прочитают лекцию про школьные правила: мол, надо их соблюдать для нашего же блага. Все это даже приятно.
— Постарайся не влипнуть в какие-нибудь неприятности. — Нойз лукаво улыбается, но в ее голосе звучит и серьезная нотка — вряд ли она так всех учеников напутствует.
— Конечно.
Возвращаюсь на парковку и вытаскиваю из багажника вещи. Там куча всего. Мама старательно делала вид, что мы с ней вовсе и не ссорились никогда, и на день Труда накупила дорогущих подарков — вроде как заглаживала вину за ту несуществующую ссору. Теперь я счастливый обладатель новенького айпода, модной кожаной куртки, как у пилотов ВВС, и ноутбука. За ноутбук она расплачивалась кредиткой Клайда Остина, я в этом почти уверен, хоть и притворился, что ничего не заметил. А еще мама сама все уложила, потому что твердо верит: что бы я там ни говорил, ей лучше знать, какие вещи мне понадобятся. Как только мать вышла из комнаты, я немедленно все перепаковал.
— Детка, ты же знаешь, как я тебя люблю? — спросила она сегодня утром, когда я уезжал.
Знаю, в этом-то вся и жуть.
Комната больше, чем в прошлом году, к тому же не надо волочь все свое добро вверх по лестнице. Со вздохом сваливаю пожитки прямо на пол.
Где, интересно, сейчас Лила? Наверное, отец отправил ее в какой-нибудь дорогущий швейцарский пансион для детишек-мастеров из богатых криминальных кланов — высоченный забор, повсюду вооруженная охрана. Нравится ли ей там? Может, проклятие уже ослабло, и Лила вовсю наслаждается жизнью, бездельничает, потягивает горячий шоколад и заигрывает с лыжными инструкторами. Может, даже ничего, если я ей позвоню? Всего на несколько минут. Просто услышу ее голос, и все.
Руки так и чешутся набрать номер, но вместо этого заставляю себя позвонить Баррону — нельзя забывать, что в жизни по-настоящему, а что нет. К тому же брат просил сообщить, когда я обустроюсь в школе, а я вроде уже обустроился. Баррон отвечает почти сразу:
— Привет. Как поживает любимый братишка?
Каждый раз, как с ним разговариваю, все во мне сжимается. Он сделал из меня убийцу, использовал, но сам ничего не помнит, считает — мы с ним неразлейвода. Это я его заставил так думать.
Брат потерял много воспоминаний из-за отдачи и верит всему, что написано у него в блокнотах, а я тщательно подделал записи. Расписал там, какие мы друзья, и поэтому теперь только ему и могу доверять.
Очень трогательно, правда?
— Я волнуюсь за маму, с ней все хуже и хуже, — жалуюсь я ему. — Ведет себя безрассудно. Нельзя, чтобы она снова угодила за решетку, ее тогда вообще никогда не выпустят.
Не уверен, что Баррон сумеет чем-нибудь помочь. Честно говоря, в Атлантик-Сити я и сам не очень-то усердствовал, чтобы оградить ее от неприятностей.