Шрифт:
Стадион в Любляне взорвался от радости. Английский арбитр Грэм Пол указал на одиннадцатиметровую отметку. Счет 1:1, последние минуты матча. Черт возьми, ведь нам так была нужна эта ничья. Хоть мы и на первом месте в группе, но теперь разница в очках между нашей сборной и словенской минимальна.
На улице моросил грибной дождь. Я удобно устроился на диване и вглядывался в светящийся экран телевизора.
Хотя может еще и не все потеряно. Ведь у нас в воротах Руслан Нигматуллин, пока лучший вратарь России,
НЕТ. Ачимович разбегается, ударяет по мячу — гол. Черт! Похоже, единственное, что умеют наши футболисты — портить настроение. Ведь говорила мне мать: не смотри телевизор допоздна, завтра у тебя важный день. Действительно, обыкновенным его не назовешь.
Я посмотрел на часы, — через шесть минут первое сентября сменится вторым. Через семь часов наступит утро и люди, живущие в нашей необъятной стране, разбредутся по своим делам. 36 миллионов человек, преимущественно детей, пойдут в свои школы; 5 миллионов, преимущественно студентов — в вузы, 71 миллион рабочих отправятся к своим станкам, тракторам и прилавкам.
Всего несколько месяцев назад я относился ко второй группе граждан России — учился в СГУ (Сахаровском государственном университете) на юрфаке. Однако счастливые годы молодости незаметно подошли к концу, и вот уже завтра я, Владимир Белов, впервые выйду на работу, не куда-нибудь, а в ГУВД родного города Сахарова.
За окном давно потемнело. На небе появилась ярко красная луна; забытая всеми бродячая собака выла где-то неподалеку и от этого становилось немного жутковато.
Прозвенели наручные часы — полночь.
Глава первая
Грохочущий состав с каждой секундой приближал его к дому. Он лежал на койке в купе и уже целый час не мог сомкнуть глаз. Поезд — его стихия, здесь он проработал сорок лет, и никогда ещё за эти долгие годы не чувствовал себя так паршиво, никогда не был в такой опасности.
«Ещё несколько часов… Все кончится… Если сделаю все, как сказали — ничего не случится… Все будет хорошо…»- успокаивающе бормотал он, пытаясь, наконец, заснуть.
Сон не шел.
И чего он так взбесился — ведь не наркотики перевозит, а всего лишь какие-то бумаги. Бумаги… Все газеты на протяжении недели пишут об украденных бумагах, чертежах…
Хотя с чего он взял, что у него сейчас именно эти бумаги. Ни с чего. Но все равно на душе было неспокойно.
И какой черт потянул его в этот Кулинск. Ну не видел племянника целый год — ну и что? Всегда жил без родственников и сейчас бы справился…
Коротков, а именно так звали путника, привстал на постели и поискал рукой свой багаж. Чемодан пенсионера был на месте — никто и не думал его трогать. Коротков метнул на соседа, мирно похрапывающего рядом, подозрительный взгляд и начал быстро открывать замки чемодана. Убедившись в целости содержимого, пенсионер успокоился, и вновь прилег.
Дверь резко и шумно открылась, заставив сердце Короткова выпрыгнуть из груди. Он вздрогнул, но
Нельзя сказать, что Коротков был рад появлению бывшей коллеги: Елена прослыла самой говорливой проводницей в мире. Увидев знакомого, она улыбнулась во весь рот, выставив свои сильно выделяющиеся передние зубы.
— Сергей Николаевич! — громко прошептала она, не переставая улыбаться. Сейчас она очень походила на Багза Банни. — Вот вы где. Хорошо, что я вас нашла.
Коротков нахмурился и выдавил из себя улыбку. Меньше всего ему сейчас хотелось болтать ни о чём.
— Какое совпадение: вы попали в мой вагон. Везение, не правда ли? — продолжала щебетать Молодая.
Сергей Николаевич кивнул, а Елена тут же начала расспрашивать его о причине поездки, потом принялась горячо рассказывать о том, как всем стало плохо после его ухода. Коротков довольно скоро перестал слушать знакомую и начал с тревогой осматривать пролетающие в окне пейзажи. Отвлекся он только через несколько минут, когда Молодая, позабыв про спящих пассажиров, довольно громко переспросила:
— Вы со мной согласны?
Коротков оторвал взгляд от окна и наудачу ответил:
— Да.
Молодая прищурилась и озабоченно спросила:
— А вы не больны, Сергей Николаевич? Вид у вас какой-то нездоровый.
— Нет, Лена. Все в порядке.
— А может вам аспирин дать? — с этими словами Молодая начала рыться в карманах, громко звеня ключами. Коротков посмотрел на соседа, который уже начал ворочаться и быстро проговорил:
— Не надо, у меня есть.
Молодая снова прищурилась и, попрощавшись, вышла из купе.
Он стоял, прижавшись к пыльной бетонной стене. Рука его крепко сжимала пистолет. Из находившейся рядом двери доносились незнакомые голоса.
— Ну что, Сокол, вспомнил меня? — прозвучал в тишине хриплый голос.
Ответа не последовало. Стоящий у двери напряженно вслушивался, продолжая неподвижно стоять у двери.
— Что ж ты молчишь, — голос стал жестче. — Понял уже как влип?!
И снова гробовое молчание.
— Разрешаю тебе исповедаться перед смертью — глядишь, и прощу.
Послышались тихие размеренные шаги, затем глухой удар. Видимо молчащему человеку сильно досталось. Тот же голос продолжал только теперь ещё яростнее и отчаяннее:
— Ты же мне всю жизнь испортил, падла! Я тебя не выпущу отсюда живым. Ты и твой дружок — вы умрете, как должны были умереть много лет назад. Теперь я вас не прощу.
— Мне не нужно твоего прощения, Беркут, — прозвучавший вдруг голос казался усталым и измученным. — Я не собирался умирать так рано, но уж лучше умереть, чем пресмыкаться перед тобой.