Красная готика
Шрифт:
Конечно, Дед был тысячу раз прав, но понял Прошкин это только гораздо позже, поэтому совершенно серьезно возразил, отхлебывая виски со стремительно тающими кубиками льда, — зачем ему при таком кочевом образе жизни квартира? А тем более жена? Машина же совсем другое дело — номера сменил, двигатель перебил, документы выправил — и езди на здоровье!
— Это сто пудов! — поддержал Прошкина Паха, перекрикивая приторную кислотную музыку, и перешел к практическим аспектам, — Излагай — что за мероприятие намечается, и как оплачиваться будет!
— А как бы вы — дурьи головы — хотели? — интригующе начал Дед, — Ну конечно, наликом!
Такая форма расчета и Прошкина и Паху совершенно устраивала. Сумма звучала солидно, а сама задачи выглядела смехотворной. Честность же клиента подозрений не вызывала. Заказчиком выступал пресвитер религиозной общины, в которую Дед вступил не задолго до знакомства с Прошкиным. Пресвитер — почти по дружбе — просил неофита присмотреть за грузом, следовавшим ему лично из Средней Азии — переживал, что алчные таможенники и пограничники расхитят посылку. Словом о таком не пыльном и прибыльном мероприятии можно было только мечтать — обойтись решили без посторонних, благо опыта в подобных делах присутствующим было не занимать…
Груз.
Микроавтобус петлял по пыльным улочкам приграничного азиатского городишки, и наконец остановился у едва сохранявшего равновесие сарайчика с надписью «Автовакзал» на давно облупившейся табличке. Паха, сидевший на водительском месте высунул голову в окно и спросил у молодого человека в аккуратной синей бейсболке и такой же спортивной синей курточке, непонятно зачем страдавшего на самом солнцепеке у древнего сооружения:
— Эта руина — что ли автовокзал?
Паренек кивнул и недовольно посмотрел на часы:
— Вы опоздали почти на час! Принимайте груз… — и повел Прошкина с Дедом внутрь строения. Там обнаружилось три длинных ящика, неприятно похожих на обшитые узкими досками гробы. Ящики были легкими, но Прошкин и Дед все равно усердно кряхтели, останавливались и отирали пот, ругали тяжкую долю, и, наконец, стали требовать у паренька в курточке оплатить их титанический труд по погрузке дополнительно. Паренек вывернул карманы и бумажник, торжественно поклялся, что у него нет денег …
Расстроенные сопровождающие остановились на привал в паре десятков километров от городской околицы, съехав с основной трассы в заросли кустарника, прикрывавшие по-летнему пересохшую речушку, — с единственным благим намерением перекусить в ожидании более благоприятной для дальнейшего движения вечерней прохлады. Страдавший врожденным обостренным чувством социальной справедливости Паха, раскладывая колбасу по бутербродам, принялся возмущаться:
— Дед, ну что за знакомые у тебя такие? Суки редкие! На три ящика шалы значит, у них деньги нашлись — а как людям, подрывавшим здоровье, оплатить за погрузку — так, видите ли нет!
— Да с чего же Паха ты решил, что там анаша? Наш пресвитер человек законопослушный, и община у него зарегистрированная официально… — попытался приструнить Паху Дед.
— Так чего ж ваш законопослушный синсей через таможню тогда эти ящики не перепер? — не унимался Паха, — Чего мы тут шатаемся, прямо как шпионы — пароль — отзыв, на 27 секунд опоздали — то да се! Вот можем на 50 долларов поспорить, что там конджубас! Или чего похуже!
— А если там героин или какой-нибудь гексоген — пусть доплачивают. За доставку грузов повышенной опасности тройной тариф! — заметил рачительный Прошкин.
Подозрения приятелей смутили новообращенного,
— Дерьмо какое — ай… — ойкнул Прошкин — его палец, неосмотрительно засунутый в ящик больно зацепился за что-то внутри, и из огнем горевшей ранки теперь во всю текла кровь. Прошкин закусил губу и от души полил повреждение зеленкой из автомобильной аптечки. Крышку наконец благополучно сняли.
— Папандос… — констатировал Паха.
Груз не отличался разнообразием — во всех трех ящиках лежали высушенные веточки неведомого растения. В том ящике, о который порезался Прошкин, по веточкам скользнула юркая желтая змейка. Прошикну было все равно — сон и есть сон, поэтому рассматривая груз он не то что бы испугался, а просто высказал предположение, основанное на былом жизненном опыте:
— Дед, сдается мне, плохие парни давно скурили коноплю твоего пресвитера, а нам, как только мы с таким грузом заявимся, не то что жалование не выплатят, а голову за покражу снесут… Надо бы, по-хорошему, все это бензинчиком облить, спичку бросить, да расходится по домам — счастье, что мы хоть аванс получили!
— Ну, — я конечно не специалист — может эту какое-то лекарственное растение навроде морозника, может эти ветки заваривают? — предположил с надеждой Дед.
— А может эту хрень тоже курят? — Паха был большим оптимистом, и тут же принялся толочь веточку на крышке ящика, быстренько изобразил две самокрутки для себя и Прошкина. Добровольцы прикурили. Едкий дым тут же больно резанул по глазам, разорвал грудь кашлем, и полуослепшие жертвы любопытства кашляя и чертыхаясь почти на ощупь помчались к желтовато-мутной речушке.
Когда руки опустились в теплую илистую жижу Прошкину стало совершенно скверно, безответственное сознание унеслось куда-то в тенистую мглу, а решившее жить самостоятельно тело грузно бухнулось в воду.
37
— Георгий Владимирович! Георгий Владимирович! — радостно вопил Серега Хомичев прямо над ухом у Прошкина, — Ему лучше! Посмотрите — моргает!
Прошкин действительно моргал, пытаясь понять, где он — сил повернуть голову у него не было, и глаза упирались в требовавший побелки незнакомый потолок. Потолок сменился лицом доктора Борменталя, заглядывающего ему в зрачок. Потом лицо исчезло, и откуда-то словно из глубокого колодца до Прошкина донеслись знакомые, но полузабытые голоса Борменталя и Корнева:
— Безусловно, что он выздоровеет — хотя имеют место остаточные явления сильной интоксикации. Все-таки он перенес отравление растительным ядом, вызвавшее частичный паралич дыхательного центра…
Действительно, через пару дней Прошкин уже мог сидеть, с аппетитом уплетать больничную кашу и тихонько говорить. Еще через неделю, он совершенно оправился и даже начать страдать от перстного госпитального режима и недостатка информированности — сам Прошкин из случившегося с ним помнил мало — только яркие галлюцинации о какой-то не взаправдашней вольной, немного сумасшедшей жизни, в которой у него было много денег и при этом не было даже начальника …