Краски мечты
Шрифт:
Мэган хотелось плакать. Навзрыд. Она, конечно, очень сильная, никогда себе такого не позволит, но как здорово было бы сейчас уткнуться в чье-нибудь плечо, которое еще надежнее и сильнее, чем собственное, и поплакать. Чтобы кто-то пожалел, погладил по голове, сказал, что она все равно самая лучшая, замечательная, что она права в том, как живет, что в конечном счете все ошибки можно простить, можно когда-нибудь исправить…
Наверное, единственное, без чего человек не может жить, – это чувство собственной правоты.
Джина очень больно наступила на чувство правоты Мэган. И должна теперь ответить.
А
Мэган пулей вылетела из подъезда и не с первого раза сумела открыть дверцу машины: пальцы дрожали от нервного возбуждения. В машине Мэган все-таки позволила себе разреветься. Точнее слезы сами покатились по ее щекам, она ничего не могла с этим поделать.
Мэган ехала, давя на педаль газа и глотая злые слезы. Даже если разобьется – не страшно.
Звук металла, разрезаемого металлом, грохот и звон осыпающегося стекла смешались с болью от удара.
Мэган очнулась в больнице.
– Вот везучая! – сказал ей молодой медбрат. – Машина – в блин, а вы отделались сотрясением мозга.
Мэган не знала еще, насколько все серьезно. Не задумывалась о том, почему с ней произошло то, что произошло. Почему она сделала себе именно такую судьбу. Она догадывалась только, что ей предстоит провести на больничной койке череду серых, неприятных дней с оттенком сосущей сердце тоски.
10
Виктор смотрел на Джину. Он еще молчал. Но Джина догадывалась, что сегодня – очень страшный, едва ли не самый страшный вечер в ее жизни. Виктор будто пытался до конца понять, что произошло, что такого важного сказала ему Мэган. Какая-то часть его рассудка уже поняла все. Другая сопротивлялась, цеплялась за прошлое, за образ Джины, орала в голос: «Не может быть!»
– Это правда? – не своим голосом, с резкими нотами спросил Виктор.
Джина не ответила. Больше всего ей хотелось сейчас уйти в спальню, закрыть дверь, подпереть ее для верности шкафом, нет, лучше двумя, и забраться под одеяло, а там – греть руками живот. Чтобы никто-никто не слышал того, что скажет ей Виктор. И чтобы никто не догадался, что он о ней думает.
– Это правда?! – Он приблизился к ней.
На мгновение Джине показалось, что он ее сейчас ударит, и она отступила. В другой раз, может, и осталась бы на месте, но нельзя, чтобы кто-то нанес святотатственную пощечину будущей матери.
– Да. – Джина сама не ожидала, что сможет сказать это таким ровным голосом.
– Тварь! – Виктор стиснул зубы. – А-а! – Изо всех сил он ударил ногой диван и, кажется, не почувствовал боли. – Дрянь! Шлюха! Как ты могла? Ты, ничего не стоящая вещь, ты предала меня? А я… – Виктор соскакивал с визга на хрип, Джина никогда бы не подумала, что такое возможно. – Я тебя любил… – В сторону полетела ваза черного стекла, брызнула осколками. – Я готов был жить с тобой! – Со стены сорвана фотография в рамке, вот она уже лежит, засыпанная блестящими кусочками стекла. – Я впустил тебя в свою жизнь, спал с тобой! Грязная тварь!
Джина была ошеломлена. Чтобы так беситься, нужно, наверное,
– Ты ездила с ним в Швейцарию… Да? Так? Ты врала мне, как последнему идиоту, а я не замечал… Дьявол, мне наставили рога! И кто? Джина, ласковая, любящая Джина! – Виктор истерически расхохотался. Джина ни разу не видела у него такого эмоционального всплеска. Что ж, человека можно познать только в критической ситуации. – Почему ты молчишь?!
– А ты хочешь меня выслушать?
– Да будь ты проклята! Со всеми своими объяснениями! Неблагодарная! Хочешь в очередной раз мне солгать?
– И в мыслях не было, – раздраженно ответила Джина.
Что-то внутри нее, какая-то слабость, а может, здравый смысл и привычка к стабильности, кричало: нельзя допустить. Останови его, объясни все, проси прощения, тысячу раз проси прощения, искупай вину своей неверности, только не отпускай! Ведь все закончится, целая жизнь закончится вот так, разорванная в клочья, разбитая вдребезги, и не останется ни добрых воспоминаний, ни хороших отношений, ни какой бы то ни было надежды.
Но Джина знала наверняка: как раньше, уже не будет. Нечего ей делать с человеком, который вот настолько ценит и уважает ее человеческое достоинство.
– Я рад только тому, что не успел на тебе жениться и что у нас никогда не будет детей! Лживых, подлых, как ты, детей! – Виктор сорвал с вешалки плащ и ушел.
Дверь хлопнула оглушительно. Джине показалось, что он все-таки ее ударил – дверью. По голове. Как легко поверил в предательство. И пусть Мэган сказала ему правду, и пусть действительно была измена, но у всего на свете есть своя причина… И неужели не важно какая? Неужели так просто все перечеркнуть, раздавить человека, который, может, сам истерзался от чувства вины и готов был долго-долго ее заглаживать, никому не делая больно ненужными признаниями?
– Как хорошо, Виктор, что у меня не будет от тебя детей. Пошли спать, маленький.
Сон долго не шел к Джине, но она не соблазнилась снотворным. И прибраться после скандала решила утром. Да, и на работу не пойти. Стоит навестить врача.
Ей приснился Альберт, который рисовал театральные декорации. Сон был странным, но Джине нравилось то, что у него получалось. Она сидела рядом и подсказывала Альберту, что дорисовать. Он не отвечал, но делал именно то, что хотела она. Получался красивый горный пейзаж.
Он так ярко виделся Джине, что, проснувшись, первым делом она достала из ящика стола блокнот для рисования и карандаш и набросала несколько линий. Джина сидела в кресле, поджав под себя ноги, и задумчиво водила карандашом по бумаге. Получалось похоже – на сон. Горные склоны, ребристые верхушки. Джина подумала и нарисовала в небе лицо. Лицо получилось детское и веселое.
– Кажется, кто-то рад, что все получилось именно так? – с улыбкой спросила она.
Никто не ответил. Но Джина вдруг осознала, что не рисовала уже тысячу лет. А сейчас на нее накатило состояние, когда не рисовать – плохо. Почти нельзя. То, что некоторые называют вдохновением.