Козулька

Антипова Дарьяна

Приходя в гости, Руслан ставил диск какого-нибудь индуса, решившего, что он — новый Шаляпин. Иногда Руслан врубал на всю катушку звуки, напоминавшие хлопанье крышек от кастрюль. Где-то в середине «произведения», когда Янкины очумевшие родители забивались на кухню и захлопывали дверь, Руслан восторженно кричал: «А здесь, слушай, здесь он крышкой давит помидоры!»

Яна намекала ему, что есть на свете еще и другая, более мелодичная музыка, но Руслан мотал головой и принимал такой обиженный вид, будто Яна была буржуем, а он — рабочим с завода, которому зачем-то дарят клавесин. И на следующий день снова ставил «нойз», кислотный джаз, японский фольклор.

Однажды

Яна слышала, как ее отец говорит маме: «Он же псих!» А мама успокаивала его словами, что дети перебесятся и, дай бог, расстанутся. Или он Янку бросит, если уж их девочке в художественных, музыкальных, танцевальных и английских школах так и не привили вкус к качеству и культуре. А обучение в литературном специализированном классе не прибавило мозгов…

— Прости, не будет у меня времени слушать твою музыку, — ответила Яна. — У меня вот другие проблемы. Например, иногда мне кажется, что здесь меня всегда будут воспринимать как талантливую девочку-самородок, не замечая того, что эта девочка уже скоро вырастет и будет готова работать, продолжать то дело, которому ее учили. Но ведь никто не заметит и не пригласит! «Ах, как твои дела, Яночка? Ах, как же сложно стало учить детей! Ох, работать за такие гроши некому в нашей школе! Что грустишь, Яночка, денег на жизнь не хватает? Так иди в газету какую-нибудь, напиши про гидроэлектростанцию. Или вторую часть женского романа». Тьфу, как же надоели эти псевдолитературные изыски, сил нет! Сюсюканья сплошные. Ах, ребятенок написал новый стишок, давайте дадим ему премию мэра города! Ты помнишь, что было на прошлой неделе? У меня теперь есть фотографии с мэром! Но премию нам с тобой так и не дали. А дали денег девятилетней девочке. Значит, мы с тобой вроде как вышли из гениального детского возраста.

— Нам с тобой совсем недавно такую же премию давали.

— Да! Это была взрослая премия. И мы им казались гениальными детьми!

— Кстати, девочка очень хорошие стихи пишет.

— У нее имя хорошее. Запоминающееся. Лучия. А стихи… как же, как же там… Помню только последние строки!

«Про то, как — автобусы, холод и лед,

И каждое утро в школу

Девочка шла».

— А мне казалось — это очень хорошее стихотворение? Что ты опять завелась? — Руслан обиженно смотрел на нее со своего стула. А Яну раздражал его взгляд и куртка, пахнущая собаками.

— Может быть, и хорошо, раз я запомнила. Но грань между хорошим и плохим у меня давно уже размылась. Розовые очочки, стихи на крышах. Премии за каждый недоработанный рассказ. А потом Ильдар Романович говорит: чисти текст, чисти! А зачем чистить, если ВСЕМУ нашему классу должны дать премии. В разных конкурсах. И все это давно поняли.

Яна, не оглядываясь, вошла в гримерку. Через некоторое время Руслан вошел следом.

— Вот скажи как скороговорку много раз фразу: «Тетя чуть чего — Тютчева читает». Вдруг полегчает? — Руслан скрылся за занавеской, чтобы переодеться.

В гримерке было тесно. В одном углу стоял зачем-то железный тренажер, сломанный и занимающий половину пространства. На нем обычно висели приготовленные вещи для ведущих утренних передач. Рядом на стене болтался одним краем портрет Велимира Хлебникова. На противоположной стене на него сердито смотрел Владимир Маяковский.

Дожидаясь, когда Руслан переоденется, Янка вышла на балкон и стала рассматривать прохожих. Иногда они шли из гаражей в соседний район. Иногда на длинной деревянной лестнице, ведущей из района Черемушки к офису телеканала, собирались старшеклассники трех соседних

школ и выясняли отношения. Кастеты, дубинки всегда проносились с собой, но никогда еще не применялись. Криков не было. Иногда сдавленные слова обрывками доносил ветер. Толпа, рассредоточившись по лестнице в триста ступенек, ходила ходуном. Мальчишки мяли друг друга руками, до ссадин и взбухших глаз, пока кто-то с соседнего этажа не кричал: «Шухер!» — и вся толпа в двести человек за несколько секунд умудрялась растаять и размазаться по грязным кустам, оврагам и гаражам, которых было несчетное количество. Гаражи — как символ дикого детства. Прыжки по их крышам, лабиринты грязных, железных и бетонных коробок. И когда Янка последний раз просто так гуляла по городу?

Яна вошла обратно в гримерку и вдруг упала на пол. Двенадцатиэтажный дом на холме будто лихорадило и выворачивало наизнанку, как после отравления. Качалась люстра. Скрипя, топтался у стенки большой шкаф с пленками. А Руслан выпрыгнул на балкон и радостно заорал:

— Смотри! Тут люди выскакивают на улицу в ночнушках!

— Ты с ума сошел! Это же землетрясение! — Яна тоже выскочила на балкон и схватила Руслана за его глупую старую куртку. — Пошли вовнутрь!

В гримерке со стола упали бутылки с духами, и сильно запахло розой. И тогда Руслан подтянул Яну к себе и поцеловал.

Но из-за нового толчка он промахнулся, и его губы смазанно прошлись по ее щеке. Яна выдернулась из его рук, и тут все встало на свои места.

Яна перед зеркалом причесала волосы, попыталась их уложить в некое подобие прически. Руслан тяжело дышал и стоял около дверного проема на балкон. Яна как ни в чем не бывало махнула на себя в зеркале рукой.

— Как я выгляжу?

— Нормально.

— На себя посмотри!.. Хотя… Помнишь картины Пикассо? Так я ему, видимо, позировала…

— Знаешь, какая самая некрасивая часть тела у людей?

— Лицо?

— Голые ноги!

— У некоторых все же лицо!

— А если еще и босиком…

Они помолчали. Потом Яна сказала:

— Ни фига себе… у нас бывают землетрясения! Никогда бы об этом не подумала…

Руслан грустно спросил:

— Когда мы, наконец, снова вместе погуляем? Я так соскучился по нашим прогулкам!

— Когда у нас записей на телевидении не будет.

Тогда Руслан снова подошел к ней и поцеловал в губы. А Янка окунула руки в его кудрявые волосы, а потом, резко оторвавшись, вышла в коридор.

Глава 18

Яна бросила на пол к креслам поближе дедову шубу мехом вверх. Поставила рядом чайник и конфеты. Рядом села бабушка, взяла чашки, и они уселись на эту шубу, глядя попеременно то друг на друга, то на старый растрепанный фотоальбом, который они медленно листали. Это была вторая годовщина дедушкиной смерти, и бабушка просила Янку переехать жить в опустевшую трехкомнатную квартиру.

Они пили чай в полутьме — лишь дедушкин ночник освещал его картины, висящие на стене, и две фигуры, склоненные над фотографиями почти шестидесятилетней давности.

— Почему у вас нет фотографий, на которых вы целуетесь? — удивленно спросила Янка.

Бабушка усмехнулась.

— Мы целовались… И фотографировались… Но однажды дед пришел уставший с работы, взревновав меня к одному генералу, и порезал все наши общие фотографии. Обидно.

Яна пододвинулась к бабушке поближе, прижалась к теплой и пухлой руке, положила голову ей на плечо. Все последние дни в душе жило чувство этой необъяснимой потери, а теперь тихое бормотание возвращало ее к жизни.