Ковен озера Шамплейн
Шрифт:
«Это ветер…»
Я будто встала под тот самый водопад, до которого мы так и не дошли: меня захлестнуло волной озарения, бодрящего и пронзающего. Тело покрылось гусиной кожей, пока я металась между деревьями, складывая мозаику.
– Одри, ты чего?
– Это ветер! – закричала я, сгоряча сорвав с ветки музыкальную подвеску. – Вот ответ на загадку Ферн! Здесь есть еще такие штуки? – В моих руках ловец больше не качался и не звенел – лишь сверкал на солнце и мерцал, как елочная игрушка.
– Да они по всему лесу…
– Покажи.
Все
– Это дорога Гидеона, – пояснил Коул. – А та дорога, по которой шли мы, – моя.
– Вы что, даже лес умудрились разделить пополам, чтобы не встречаться во время прогулок?
Коул сконфузился и нерешительно покачал головой, а потом так же нерешительно кивнул. Цокнув языком, я повесила ловца ветра себе на шею и обхватила руками морду Кэссиди, притянув к себе. Взгляд глаза в глаза – ее янтарная радужка отразила солнце, и зрачки сузились, внимая моему призыву, идущему откуда-то изнутри. «Ничего не бойся. Я просто хочу, чтобы ты меня слушалась, – произнесла я одними губами. – Иди туда, куда нужно».
Кэссиди ударила копытом о землю и незамедлительно склонила голову, позволяя мне взобраться в седло.
– Ну!
Мне даже не потребовалось пускать в ход стремена или поводья, чтобы Кэсси поскакала по тропе Гидеона. Коул едва поспевал за нами, на ходу вскочив на Меркурио и перейдя на галоп. Удержаться на скачущей лошади оказалось непросто, но мое тело словно срослось с ней, подстраиваясь под каждое ее движение и изгиб рельефных мышц. Я чувствовала зверя, которым отчасти была сама, а она чувствовала меня.
Вся дорога действительно была увешена музыкальными подвесками: я следовала за мелодичным пением железа, колокольчиков и кристаллов. Трава щекотала лодыжки, и мы прорывались через лес, следуя от одного ловца к другому, пока вдруг не сошли с тропы.
– Здесь ловца быть не должно, – сказал Коул, притормозив у сваленного дерева, на сучке которого висел маленький поющий талисман. Стрелка указывала прямо в сердце леса, откуда текла симфония, зовущая нас. – Он показывает в другую сторону от фермы… Его повесил не Гидеон.
– Ферн, – поняла я, слегка оттянув поводья. Вскоре заросли стали гуще, а небо над головой, закрытое верхушками кленов, темнее. – Нам точно сюда.
Мы проехали верхом еще полмили, прежде чем лес сделался слишком густым и запутанным, и пришлось спешиться. Ведя Кэсс за собой, я прошла мимо одного ловца ветра, затем второго, а после, ведомая их музыкой, вышла на открытую поляну.
Там висел последний ловец – окровавленное собачье сердце в паутине из красных нитей с амулетами из серебра.
– Он не забрал Бакса с собой, – сглотнул Коул, стоя напротив высокого ясеня, в корнях которого разлагалась черно-серая туша бездыханного пса с остекленевшими глазами. – Он принес его в жертву.
– Здесь они провели обряд посвящения, – прошептала я, осматривая центр поляны и замечая обрывки вещей, забытых на пепелище. – Здесь Гидеон стал атташе Ферн.
Ритуальный клинок атам,
А еще пожелтевший от жара костра пергамент, кощунственно приколоченный гвоздем к древесной коре прямо над несчастной собачьей тушей.
– Что-то не так, – сказала я, сняв листок с уцелевшей частью текста. – Это другое заклинание. Концовку изменили.
«Я привнесла в его клятву пару авторских штрихов».
Коул превозмог себя и, стараясь не опускать глаза на разлагающийся труп лучшего друга Гидеона, смердящий гнилью, подошел поближе.
– Ветер последует к устам твоим, когда станет нечем дышать. И солнце последует за тенью твоей, когда перестанешь видеть. И пламя последует впереди тебя, когда враги захотят навредить. Я же есть и ветер, и солнце, и пламя – я тоже последую за тобой. И звезды будут там, где ты будешь. И я буду как эти звезды. Мой свет – моя охота. Моя охота – охота на врагов твоих, – прошептал он, даже не глядя в текст, прекрасно помня эти слова наизусть.
– Покуда горит твоя звезда, горит и моя, – продолжила я, развернув к нему листок. – Погаснет твоя звезда – погаснет моя. Неразрывно, связано, вечно.
– Хм, – нахмурился Коул. – Концовка и впрямь другая.
Чувство опасности, выворачивающее душу наизнанку и не утихающее с той самой ночи, как в Шамплейн заявилась Ферн, проявилось с новой силой и наконец нашло свое объяснение.
– Вот почему ему пришлось убить Бакса… Нужна была жертва посерьезнее. Это значит, что жизнь Гидеона теперь зависит от жизни Ферн, – выдавила я, оседая под свинцовой тяжестью этого осознания. – Умрет она – умрет и он.
Коул побелел как полотно. Без лишних церемоний вырвал у меня из рук пергамент и пробежался по нему глазами. Затем смял его и швырнул себе под ноги, хорошенько растоптав.
– Идиот! – завопил он так громко, что напугал лошадей, привязанных к соседнему дереву. – Он обрек себя на гибель!
– Вот почему Гидеон это сделал…
– Решил красиво покончить с собой?! Да, я уже понял!
– Нет. – Я замотала головой, выпрямляясь и стараясь правильно подобрать слова.
Видение. Черные ногти, бегущие по выгнутой мужской спине. Шершавые пальцы, рисующие новые шрамы поверх старых. Надежда на взаимность, которую он милосердно дал ей, проглотив собственную ненависть.
– Что происходит, когда ведьма влюбляется в своего атташе? – спросила я, проводя рукой по своим волосам и зажигая метку на наших руках, чтобы это почувствовал и Коул.
– Связь становится двухсторонней, – ответил он, невольно покрывшись мурашками от моего жеста.
– Да… связь становится двухсторонней. В заклинании Гидеона смерть – тоже часть связи.
– Ты хочешь сказать…
Коул осекся на полуслове и вперил невидящий взгляд в лошадей, которым нравилось наше пребывание здесь не больше чем мне. Магия пропитала эту землю: она была в пепле, оставшемся от кострища, в вещах, преподнесенных в дар лесу, в мертвом животном, которое закрепило своей кровью колдовской уговор.