Ковбой без обязательств

Рене Холли

Ее глаза широко распахнулись, губы приоткрылись от невысказанных вопросов, но я продолжил, пока решимость не покинула меня.

— Твой отец приехал на ранчо.

Рука дрогнула, когда я провел ею по волосам, и память обрушилась с болезненной ясностью.

— Он уже таскал Джун по судам, и она еле держалась на плаву. А потом он достал бумаги по займу, и я до того момента о них не знал. На них стояли подписи моих родителей рядом с подписью Джун, и он прямо сказал, что будет, если ты останешься.

Мне пришлось отвести взгляд, стыд обжег грудь.

—

Он сказал, что протащит Джун через каждый суд в штате, что она и мои родители потеряют все, над чем работали. А все, что связано с наследством твоей мамы, он поклялся отобрать тоже. И я…

Голос сорвался.

— Мне было восемнадцать, Блэр, и я был напуган. Я думал, что защищаю тебя, защищаю всех. Я убедил себя, что без меня тебе будет лучше. Я не мог дать тебе ту жизнь, которую мог дать он.

Несколько секунд слышно было только, как сбивается дыхание Блэр и как грохочет мое сердце. Слова висели между нами, тяжелые, как летняя гроза. Внутри скручивалась больная пустота — мне отчаянно нужно было, чтобы она поняла. Я заметил, что сжимаю простыню так сильно, что она вот-вот порвется. Но разжать пальцы не мог, не мог даже потянуться к ней — боялся, что если прикоснусь, то потеряю ее окончательно.

— Прости меня, Блэр. Я ненавижу то, что сделал с нами. С тобой.

Слова царапали горло, жгли грудь, пока я заставлял себя смотреть ей в глаза. Ее карие глаза блестели от слез, которые она не позволяла себе пролить, но скрыть не могла.

— С того дня каждое утро я просыпаюсь с этим грузом. Твой отец не оставил мне выбора, но я все равно должен был выбрать тебя.

Я видел, как дрожат ее губы, как сжимается челюсть, будто она пыталась запереть боль внутри. Моя рука замерла в нескольких сантиметрах от ее щеки, отчаянно желая прикоснуться, но я не посмел. Я не имел права. Не после всего.

— Ты тогда заслуживала правды. И сейчас заслуживаешь. Когда ты уехала, я пытался вернуть все на прежнее место. Ушел с головой в работу на ранчо. Помогал Джун. Пытался собрать собственную душу из осколков, что остались после тебя. Но что бы я ни делал, сколько бы ни твердил себе, что так лучше, я так и не смог разлюбить тебя.

Последние слова я сказал так тихо, что сам не был уверен, услышала ли она. Но она услышала. Каждое чертово слово.

Ее горло дернулось, когда она сглотнула, и медленно, с той нерешительностью, что бывает на краю обрыва, она потянулась к моей руке. Ее пальцы переплелись с моими — сначала дрожа, потом крепче, словно ей нужна была опора в чем-то настоящем.

— Я годами тебя ненавидела, — прошептала она, и голос зацепился за слова.

Ее пальцы сжались сильнее, ногти впились в мою кожу.

— Каждую ночь я лежала без сна и прокручивала все заново, пытаясь найти момент, когда стала для тебя той, кого больше нельзя любить.

Мне казалось, грудь сейчас разорвется, все невысказанное рвалось наружу разом. Дышать было трудно, ком стоял в горле, но я все равно заговорил. Если не сейчас — другого шанса может не быть.

— Я знаю, что все

испортил, — сказал я, и мой голос прозвучал слишком громко в тишине ее комнаты. — Нет ни дня, чтобы я не хотел вернуться и все изменить. Даже когда ненавидел себя за это, даже когда пытался убедить себя, что ты или я уже пошли дальше. Но это место…

Я едва мог смотреть на нее.

— Это ранчо, этот город — все это ничего не значит, если тебя здесь нет. Я понял это слишком поздно. Но не было ни единого мгновения, когда я перестал бы тебя любить. Ни одного. Даже когда изо всех сил пытался тебя ненавидеть, вычеркнуть из жизни, ты все равно была во мне, под самой кожей.

Она моргнула, и я увидел в ней борьбу, желание упрекнуть меня за причиненную боль. Но что-то внутри нее надломилось.

— Кто еще знает? О том, что мой отец сделал в тот день?

— Никто, — ответил я, и это была правда. — Я не сказал ни Джун, ни родителям, никому. Он пришел ко мне, и я сделал выбор. И жить с этим выбором — мне.

Она кивнула — медленно, рвано, будто все еще пыталась собрать мир заново после моего признания. Я видел, как шевелятся ее губы, словно она считает годы, измеряя время, потерянное из-за молчания и гордости.

— Десять лет.

Она по-прежнему не смотрела на меня.

— Десять лет, когда каждым моим шагом управлял он.

Она замолчала, втянула дрожащий воздух.

— И все это время ты ему помогал.

— Блэр… — начал я, но она подняла руку, ладонью вперед, жестко, и я прикусил язык.

— Мне нужно это сказать, — произнесла она, и слова звенели сталью. — Иначе я сама этим подавлюсь. Ты лишил меня выбора, Кольт, и даже не дал шанса за него бороться.

Ее подбородок дрожал, но сама она словно окаменела.

— Я больше не позволю мужчинам решать, что я способна вынести. Моему отцу от меня больше не достанется ни сантиметра. И ты…

Она сглотнула.

— Ты больше никогда не будешь защищать меня ложью.

Я кивнул, горло саднило. Боль от ее слов была ровно той, которую я заслужил.

— Клянусь, — выдавил я. — Больше никогда.

Она подняла взгляд, и гнев в ее глазах был ярким и жгучим, как солнце в полдень.

— Я ненавижу его за то, что он сделал с нами. Но я злюсь и на тебя. До безумия злюсь за то, что ты решил, будто мы не справились бы вместе. И ненавижу то, что понимаю, почему ты так поступил.

Она сердито вытерла глаза основанием ладони.

— Я должна злиться сильнее. Но я понимаю, Кольт. Правда понимаю. Я работала на отца с окончания колледжа. Я знаю, на что он способен. Черт, я знаю о его мерзостях больше, чем кто-либо.

Она снова открыла глаза, и в них появилась такая уязвимость, что у меня перехватило дыхание. Я знал, как годами она жила на крохах отцовского одобрения, дергаемая за невидимые нити. Так было еще до ее отъезда. Я не мог представить, насколько хуже стало потом.

Я был трусом и носил эту вину так долго. Но сейчас рана будто открылась заново — живая, пульсирующая между нами.