Коварные пески

Холт Виктория

— И вам не удается переубедить его?

— Я не оставляю попыток сделать это, — сказала миссис Ренделл твердо.

— А что священник?

— Моя дорогая миссис Верлейн, если уж мне не удалось переубедить его, никто больше не сможет.

«А Эдит?»— подумала я, входя в дом.

Когда сегодня утром я увидела Эдит, меня поразило, какой несчастный был у нее вид. Она с трудом разбирала ноты «Серенады» Шуберта, часто ошибалась и фальшивила.

Бедняжка Эдит — такая юная и уже повидала так много горя в жизни. Как бы мне хотелось ей помочь.

Спустя

некоторое время после того, как я последний раз играла для сэра Уилльяма, миссис Линкрофт пришла ко мне и сказала, что он хочет поговорить со мной.

Я села на стул рядом с ним, и он сообщил мне, что назначен день, когда будет устроен прием, и я должна буду играть для гостей.

— Ваше выступление могло бы длиться примерно час, миссис Верлейн. Вещи для исполнения я выберу сам. И заранее сообщу о своем выборе, так что у вас будет время порепетировать, если вы сочтете это необходимым.

— Для меня будет большим удовольствием играть на этом вечере.

Сэр Уилльям понимающе кивнул.

— Моя жена обычно нервничала перед выступлением. Но в то же время очень любила играть перед публикой. У нее не было достаточно способностей, чтобы выступать на сцене. В семейном кругу — это другое дело.

Сэр Уилльям прикрыл глаза, показывая этим, что мне пора уходить. Миссис Линкрофт говорила мне, что на него временами нападает внезапная усталость, и доктор предупреждал, что при первых же признаках утомления ему необходим полный покой. Я поднялась и вышла из комнаты.

Предстоящий званый вечер стал для всех большим событием. Девочки без конца обсуждали его.

Оллегра сказала:

— Будет, как в прежние времена… еще до моего рождения.

— Значит, — откликнулась с серьезным видом Элис, — мы узнаем, как тут все происходило до нашего появления.

— Нет, не узнаем, — возразила Оллегра, — потому что все равно будет по-другому. Вместо леди Стейси будет играть миссис Верлейн. И никого не застрелят, и никто не покончит с собой, и никто не обидит цыганку-прислужницу.

Я сделала вид, что не слышу, о чем они говорят. Девочки были очень взволнованы предстоящим событием. Хотя на званом обеде присутствовать они не могли, им разрешили послушать мое выступление в зале.

К этому вечеру для них готовили новые платья, что их, конечно, очень радовало. Я решила быть в вечернем туалете, который не надевала с тех пор, как умер Пьетро. Носила я его всего один раз — в тот вечер, когда Пьетро давал свой последний концерт. Это было платье из темно-вишневого бархата — длинная, падающая свободными складками юбка, прилегающий лиф, слегка обнажавший плечи овальный вырез. Платье было такого чудесного оттенка, так прекрасно сшито, что выглядело просто роскошно. Пьетро увидел его в витрине одного из модных магазинов на Рю де Сент-Оноре и купил его для меня.

Никогда не думала, что снова надену это платье. Я хранила его в коробке, и до этого дня даже не смотрела на него. Один его вид, говорила я себе, причинит слишком мучительную

боль. И все же, когда я мысленно представляла свое выступление на публике, то всегда видела себя в этом наряде. Именно он мог придать мне уверенность, которая столь необходима в такие моменты.

Я достала коробку, развернула тонкую бумагу, укрывавшую платье, встряхнула его и положила на кровать. И снова все вспомнила… Пьетро выходит на сцену, его обычный, несколько надменный поклон, он быстро обводит зал глазами, находит меня, улыбается, успокоенный тем, что я рядом, так как знает: я вся отдаюсь его успеху, болею за него, для меня так же важна его удача, как и для него самого. И в то же время он как бы говорит мне взглядом: «Ты бы никогда не смогла сделать то, что могу я».

Когда мне вспомнился тот наш последний вечер, мне захотелось зарыться головой в это бархатное платье и разрыдаться, оплакивая прошлое.

Убери это платье. Забудь о нем. Надень что-нибудь другое.

Ну, нет. Я все-таки надену именно его, и ничто не может мне помешать.

В этот момент тихонько открылась дверь, и в комнату заглянула мисс Стейси.

— О, вот вы где! — она подлетела к кровати. Рот у нее приоткрылся в изумлении:

— Какая прелесть! Это ваше платье?

Я кивнула.

— Никогда бы не подумала, что у вас есть такая великолепная вещь.

— Я надевала его… очень давно.

— О, да, конечно! Когда был жив ваш знаменитый муж.

Я опять молча кивнула.

Мисс Стейси впилась в меня взглядом.

— У вас на глазах слезы. Вы плачете?

— Нет, — ответила я. И добавила, чтобы как-то объяснить свое состояние. — Это платье было на мне во время последнего концерта Пьетро.

Она кивнула меланхолично, как китайский болванчик, но я почувствовала, что в ней пробудилось сочувствие.

— Я тоже испытала боль, — сказала она. — Такую же… или почти такую. И я понимаю вас.

Затем она подошла к кровати и погладила бархат.

— Банты из такого же бархата выглядели бы в ваших волосах прелестно, — сказала она. — Я думаю тоже надеть новое бархатное платье. Но цвет у него другой — голубой, пепельно-голубой… Как вы считаете, это будет красиво?

— Очень, — ответила я.

Она кивнула и задумчиво вышла из комнаты.

Несколько дней спустя сэр Уилльям почувствовал себя хуже, что сильно встревожило миссис Линкрофт. Весь день она не отходила от него, а когда я, наконец, увидела ее, она сообщила, что ему стало лучше.

— Но мы должны быть очень осторожны, — пояснила она. — Еще один удар может оказаться роковым. И сэр Уилльям, конечно, сейчас очень слаб.

Миссис Линкрофт выглядела глубоко обеспокоенной, и я подумала: как повезло сэру Уилльяму, что у него такая хорошая домоправительница, она может стать даже прекрасной сиделкой, когда это нужно.

Когда я сказала об этом ей самой, она быстро отвернулась, видимо, чтобы скрыть свои чувства.

— Никогда не забуду, — тихо произнесла она, — что он сделал для Элис.