Котов
Шрифт:
— Хватит спать, что ночью делать будешь? — спросил Карась.
— Илья, ты мне такой сон обломал! — сердито ответил Котов.
— А че снилось?
— Да как тебе сказать, ну, ты этого не поймешь.
— Че, баба голая, что ли?
— Нет, слушай, ко мне во сне опять приходил брат-рыцарь и рассказывал про тамплиеров. Ты мне веришь?
— Верю. Ты мне уже говорил, это у тебя гон такой.
— Да не гон это.
— Не, гон самый настоящий. Здесь одному кажется, что на него какие-то люди влияют, другому, Леше Печеню из пятой палаты, например, кажется, что он двойник
— Так ты зачем меня разбудил-то?
— Тобою тут блатные интересовались, кто ты по жизни. Гоша Туз, он смотрящий за этой “крыткой”, спрашивал о тебе, чем ты живешь. Ну, я ответил, что мужик ты нормальный, да и вообще, ты “вольняшка”. Месяц-другой полежал здесь — и домой. А кто по статье, так и несколько лет здесь проводит, а вот некоторые, например Юмба, — и Карась показал на лежащего рядом с окном толстяка, — так тот уже третий десяток лет здесь обитает.
— А кто такой этот Гоша?
— Он здесь в авторитете. Из тюрьмы его сюда отправили, за убийство сидел.
Андрей попытался занять более удобное положение, но не смог. Вязки были сделаны профессионально. “Худшей пытки не придумаешь, — думал Андрей, которого начало охватывать чувство клаустрофобии, — такое изощренное издевательство еще придумать надо!” Клаустрофобия переросла в панику, и срывающимся голосом новичок спросил у Ильи:
— Карась, а ты меня можешь отвязать?
— Не, ты че, меня сразу на галоперидол и сульфазин переведут и так же, как и тебя, привяжут.
— Так никто же не узнает, что ты отвязал!
— Ты думаешь, здесь стукачей нет? За таблетку циклодола мать родную продадут, не то что меня! Так что терпи.
Весь их разговор слышал толстяк Юмба, который сказал привязанному:
— Хочешь, отвяжу?
— Конечно!
— А у тебя курево есть?
— Нет, — ответил Андрей, но потом вспомнил, что сигарету, которую ему в долг дал Карась, он еще не успел выкурить, и сказал: — Есть сигарета одна!
— Давай я тебя отвяжу, а ты мне табачок.
Юмба, которому было все равно, что его самого могут привязать, за годы пребывания в психбольнице насмотрелся на всякое и воспринимал богадельню как дом родной. Андрей, обрадовавшись от одной мысли, что с него снимут опротивевшие вязки, радостно воскликнул:
— Идет!
— Только ты меня не закладывай, — развязывая новичка, сказал толстяк, — если что, скажи, что сам отвязался.
— Само собой!
Через пять минут, сбросив с себя путы, Андрей попытался встать. Тело плохо повиновалось, нейролептики парализующе действовали на способность двигаться. Долгое время пережатые вязками ступни не чувствовали ничего. Кое-как, держась за спинку кровати, Андрей все же поднялся.
— На ужин, на ужин, — раздался в коридоре голос буфетчицы. Санитар, отперев дверь в наблюдательную, прокричал: — Подъем, сволочи, жрать идите!
Ужин для наблюдательной накрывали в коридоре, отдельно от “сознательных” больных. Голодные пациенты, толкая друг друга и ругаясь из-за места за столами, рассаживались по табуреткам. Неаппетитная с виду больничная каша пользовалась среди пациентов большим
— Ах, вот сейчас бы плов, чтобы мясо было мелкими кусочками и с изюмом и рисом рассыпчатым. Я, когда в Средней Азии был, ел такой, пальчики оближешь! — с восторгом говорил Ухо.
— А я вот, вспоминаю, в ресторане “Уральские пельмени” был, так там такие пельмени, и порции на всю тарелку! И с горчичкой, и со сметанкой, одно объедение! — подзадоривал себя и других Фикса.
Слюноотделение от воспоминания деликатесов усилилось до такой степени, что пациенты начали с большим энтузиазмом наворачивать жидкую овсянку. Через две минуты тарелки были пусты, и обитатели желтого дома чуть не в голос стали просить добавку. Воспользовавшись тем, что санитар ушел с поста, а в палате никого нет, Андрей, которого в наказание не стали кормить ужином, выскользнул в коридор и под общий стук ложек пробрался в сортир. В туалете пациент подошел к окну, попробовав заграждение металлических решеток на прочность. “Бесполезно, — подумал Андрей, — такую преграду не осилить, все продумано”.
В сортир ввалилась парочка больных. Один, низенький, коротко остриженный суетливый тип с монголоидным опухшим лицом, Касимов, по кличке Касим. Другой роста выше среднего, с большим родимым пятном на лице, носил кличку Горбачев. Коротышка, увидев новенького, спросил:
— Кто такой, как тебя зовут?
— Андрей.
— А кто по жизни?
Андрей, не знавший, что значит быть кем-то по жизни, ответил:
— Аспирант, в Академии наук работаю.
— Я тебя не за то спрашиваю, ты скажи, у тебя как с прошлым, все нормально?
— Да все более-менее. В школе учился, потом в институте.
— А вот скажи, пику в глаз или пи...с?
— Отстань от него, Касим, — сказал вошедший в туалет Карась, — он нормальный пацан, вольняшка, погоняло у него Кот.
14
К тому, что разговоры на тему однополой любви занимают среди его новых знакомых очень много времени, Андрею еще надо было привыкать. “Неужели им не нравятся женщины? Как им не противен противоестественный секс?” И тут Котов впервые вспомнил о девушке, с которой дружил последние полгода. Лене было двадцать три, она была приятной девушкой, красивой, как бывают красивы девушки ее возраста. Стройная, спортивная фигура и упругая грудь, которая волновала мужские взгляды, подпрыгивала, когда Лена шла быстрой походкой. У подруги Андрея было миловидное славянское лицо с выразительными серыми глазами. В общем, девушка, каких много на богатых женской красотой просторах России.
Подруга Андрея работала в одном из проектных институтов. С Котовым она познакомилась на дискотеке. С удовольствием Лена отметила, что одетый в настоящие “Wrangler” парень подошел к ней во время медленного танца и пригласил ее. Незатейливый короткий разговор, во время которого парочка успела познакомиться, кончился тем, что Лена получила предложение от юноши проводить ее домой. С удивлением Андрей узнал, что провожать новую знакомую надо на остановку электрички, — избранница жила в пригороде.