Кот в сапогах
Шрифт:
— Доложите обо мне!
— Назовите ваше имя, я передам.
— У меня срочное дело!
— А мне даны указания.
Дверь в коридор оставалась приоткрытой, так что Сент-Обен видел прислугу, снующую с серебряными подносами, где громоздились то куча фаршированных перепелов, то целый молочный поросенок, испеченный на вертеле, то отбивные с косточками, которые украшали папильотки из прихотливо закрученных бумажных лент. Разъяренный бесстрастным упорством лакея, молодой человек взмахнул тростью и вдребезги расколотил китайскую безделушку на эбеновой подставке.
— Ого! Вам уже мало буянить в парке под моими окнами, вы еще позволяете себе заявиться сюда, чтобы все здесь переколотить?
— Мне есть на что жаловаться! — взъерепенился Сент-Обен, пользуясь тем, что дворецкий больше не держал его за шиворот.
— И какого же дьявола?
— Вы отпускаете из тюрем опасных якобинцев, которых мы туда засадили, вы узаконили их песни, вы…
— После той истории в предместье вам выдали прекрасные свидетельства, подтверждающие доблесть, проявленную вами при участии в событиях. Разве этого не достаточно?
— Ах нет! И в следующий раз мы уж не придем на помощь Конвенту. Он дурно обходится с теми, кто его защищал.
Баррас отхватил от кроличьего окорочка изрядный кус и с полным ртом произнес следующую тираду:
— На что вы можете сетовать в конечном счете? Защищая Конвент, вы всего лишь исполнили свой долг, к тому же это было в ваших интересах. В том, что вы нас поддержали, больше выгоды для вас, чем для нас — проку в вашей помощи. И вы прекрасно знаете, что ваши головы при Терроре были в такой же опасности, как наши. Мы ничего вам не должны.
Сент-Обен развернулся к выходу, презрительно бросив напоследок:
— Приятного аппетита!
Дворецкий захлопнул дверь у него за спиной, а Баррас вернулся к своим гостям. Садясь за стол между Розой и Розали, он заметил последней:
— Твой любовник становится обременительным.
— Он вспыльчив, но ему же пришлось такое пережить…
— Брось! Делормель мне рассказывал. Разве только у него одного убили семью?
— Это еще не причина становиться заговорщиком на жалованье у роялистов, — заявил еще один гость, мужчина с длинными седеющими волосами.
То был популярный писатель Луве, автор фривольных «Похождений кавалера Фобласа», жирондист, приговоренный Робеспьером к пожизненному изгнанию. Не кто иной, как он, с трибуны Конвента потребовал суда над революционным комитетом Нанта, родного города Сент-Обена, и разоблачил, притом в деталях, чудовищные зверства Каррье. Так же как Фрерон и Тальен, он поначалу поддерживал выходки мюскаденов. Ныне как член Комитета общественной безопасности он уже находил их невыносимыми. Даже фаршированный перепел не заставил Луве забыть о своем гневе.
— Неужели они представляют парижское юношество, эти мелкие интриганы? Они только два квартала представляют, да! Сколько их? Сотня? Две? Но даже если бы
— Там, где им тоже надо бы находиться, — мечтательно протянул Баррас.
— Значит, остается их туда забрать. Это не сложно. Их легко переловить в местах их скопления — в излюбленных этими красавчиками кафе, в театрах, на балах. Силком загнать в казармы и отправить подальше, рассеяв по нашим полкам, стоящим на границах.
— Гражданин Луве, мне нравится твоя мысль.
Розали побледнела. Ей представился Сент-Обен в дурно скроенном пехотном мундире, с ранцем за плечами, марширующий в колонне среди грубых солдат, приученных к картечи. Такой шагистики ему ни за что не выдержать. Может ли она вмешаться, предотвратить? Но Баррас сам вспомнил о ней:
— Ты испугалась за своего любовника, Розали? Он ведь числится служащим в министерстве? Да? Полагаю, он туда и носа не кажет. Так вот, если хочет избежать мобилизации, пусть отправляется туда и работает.
Делормель был в отъезде. Он вез в Рейнскую армию изрядный груз башмаков, который сулил ему щедрую прибыль. Остаток дня и вечер Розали провела в их личном особняке на улице Дё-Порт-Сен-Совёр, точнее, в саду, где ей составлял компанию художник Бойи, который скрупулезно выписывал ее в виде греческой богини, едва прикрытой пышной лавровой веткой. Она выдерживала позу, не ощущая усталости, так была поглощена мыслями об участи, ждущей возлюбленного. Сент-Обен не пришел в шесть вечера, хотя клятвенно обещал, и она не знала, где он, в каком театре, в каком споре, в какой потасовке. Там, у Барраса, она осознала, что ему никто не поможет, что ход вещей поменялся и для мюскаденов минула пора капризов и безнаказанности. Она должна была его предупредить, и как можно скорее. И потому отказалась сопровождать Розу де Богарне и Барраса, которые отправились на холм Шайо любоваться фейерверком. Она ждала возвращения Сент-Обена.
— Будьте внимательны, мадам, — сказал художник, — не расслабляйте левую руку.
Она не слушала, он повторил, до нее смутно дошло, что он, кажется, с ней заговорил:
— Что такое?
— Ваша левая рука, мадам! Она повисла.
— А, да, простите.
— Я знаю, все затекает, когда так позируешь, но через пятнадцать минут я вас отпущу на свободу и, даю вам слово, что господин Делормель, когда возвратится, будет восхищен этим портретом, он такой волнующий…
Из сада парадный вход особняка был не виден; при малейшем шуме, напоминающем стук колес фиакра, Розали навостряла уши. Он? Нет, экипаж проезжал, не останавливаясь. Она вся была в тревожном напряжении. Когда мазила наконец удалился, она, даже не взглянув на картину, оставленную сохнуть в гостиной, завернулась в золотисто-коричневую шаль и прилегла на диван. Оттуда можно было услышать, если на дворе раздадутся шаги. До девяти вечера она пролежала так, не шелохнувшись. Стемнело, старший слуга зажег светильники.