Кот в мешке

Александрова Наталья Николаевна

— Ну, Леня, тебе вполне можно работать в театре, — сказала она, отсмеявшись, — вживаешься в образ ты просто отлично!

— Правда? — Польщенный Леня зарделся. — Наверное, ты мне льстишь, но все равно приятно…

По крайней мере теперь мы точно знаем, где был тот самый рекламный плакат, а значит — где располагается база Аллы. Нам нужно искать бывшую детскую спортивную школу на Выборгском шоссе, немного не доезжая Парголова.

* * *

Коля Трофимов, среди близких друзей известный под незамысловатой кличкой Трофим, не всегда был санитаром в морге.

Когда-то

очень давно, как говорят, в другой жизни, Трофим был художником. Не каким-нибудь непризнанным и заносчивым бородатым гением из кочегарки, а вполне официальным, дипломированным, достаточно молодым художником, участником всероссийских выставок и членом Союза художников, что для его лет было очень и очень не, плохо. Ему замечательно хорошо удавались образы молодых современников, знатных сталеваров, монтажников, токарей и механизаторов. Вышестоящие товарищи всерьез подумывали, не выдвинуть ли новую работу молодого перспективного коллеги на соискание премии.., не самой главной, конечно, но тоже очень и очень престижной. Однако, чтобы эти планы успешно претворились в жизнь, Николаю Трофимову нужно было еще немного потрудиться.

Для этого решающего броска ему организовали творческую командировку на БАМ.

Прежде Николай жил в условиях, можно сказать, тепличных: своих сталеваров и механизаторов он рисовал в просторной и комфортабельной мастерской, а доменные печи и трактора пририсовывал на заднем плане, сверившись с каким-нибудь специальным журналом. Поэтому тяжелые и не слишком комфортные условия на строительстве магистрали оказались для художника неожиданными и вызвали у него глубокий стресс. К счастью, молодые строители магистрали оказались людьми компанейскими и общительными, они поняли тонкую и ранимую душу художника и прониклись к нему сочувствием. Сочувствие, разумеется, сопровождалось большими литрами крепких и особо крепких напитков, то есть спирта, как медицинского, так и технического.

Постепенно Николай так привык к этим напиткам, что не мог без них заснуть, а проснувшись поутру, не мог без стакана стать человеком. Руки у него быстро начали дрожать. Когда он вернулся с БАМа и представил комиссии плоды своей творческой командировки, вопрос о премии отпал сам собой.

Впрочем, самого Николая премия уже не слишком интересовала. Вообще говоря, его уже ничто не интересовало, кроме крепких и особо крепких напитков. Постепенно с медицинского и хорошо очищенного технического спирта он перешел на всевозможные суррогаты. Кисть он держать уже не мог, и чтобы было на что пить, ему пришлось устроиться грузчиком в винный магазин. Оно и лучше — всегда можно достать выпивку.

Постепенно из Николая Трофимова он превратился просто в Колю, а потом — в Трофима. Где-то далеко позади осталась красивая образованная жена, трехкомнатная квартира в центре, просторная мастерская. Жизнь быстро менялась, но Трофим этого совершенно не замечал: его интересовала только доступность любимых напитков. Трофим несколько раз пробовал лечиться, но по-настоящему он не хотел бросать пить, потому что в трезвом состоянии немедленно возникали такие проблемы, от которых хотелось выть волком или немедленно надраться…

Однако во время своих неудачных попыток излечиться он обзавелся некоторыми полезными знакомствами в медицинских

кругах, благодаря которым попал в Пятую «истребительную» больницу, в ее морг — пока что не «клиентом» этого ужасного заведения, а только санитаром. Работа пришлась ему по душе: «клиенты» тихие и не капризные, родственники «жмуриков» всегда готовы были налить, да и деньгами Трофиму перепадало. Кроме того, на него удивительно умиротворяюще действовало ежедневное лицезрение тех, кому еще хуже, чем ему… или уже лучше.

Трофим закатил в мертвецкую каталку с очередной жертвой бесплатной медицины и задумался на свою излюбленную тему: где бы немедленно раздобыть выпивку. В это время на пороге его ледяного царства появился обаятельный мужичок тридцати с небольшим лет.

Трофим сразу почувствовал, что нежданный посетитель решит его насущную проблему, и в очередной раз поразился тому, как милостивы высшие силы, если они, конечно, есть. Симпатичный мужчина приблизился к санитару и шепотом спросил:

— Мужик, выпить хочешь?

— Голубь, да что же ты такое спрашиваешь? — воскликнул Трофим, прослезившись. — Да не просто хочу, а жажду всеми фибрами своего измученного организма!

— Сразу видно творческую натуру, — незнакомец окинул Трофима заинтересованным взглядом, — не из писателей ли будете?

— Из художников, — с гордостью уточнил санитар. — В прошлом — лауреат Государственной премии…

Он, конечно, несколько преувеличил свои былые заслуги, выдал желаемое за действительное, но в его оправдание можно сказать, что прошлое вспоминалось ему не совсем четко, поэтому он часто заблуждался относительно своих прежних творческих успехов.

— Неужели Государственной! — уважительно ахнул отзывчивый мужик. — Ну это же надо!

— Только велели мне Брежнева нарисовать, а я отказался! Не уважаю, сказал! Так прямо в лицо и заявил! А они мне тогда — ах, не будешь? Ну, так мы тебя в морг отправим! И немедленно всего меня лишили, всех наград и званий, и отправили в этот самый морг санитаром!

— Ну это же надо! — повторил симпатичный мужик.

Трофим так проникся только что изобретенной историей, что сам в нее совершенно поверил, и от сочувствия к самому себе прослезился. Крупные горячие слезы поползли по его давно не бритым щекам, и от этого достоверность трагической истории усугубилась. Бывший лауреат поспешил добавить к ней новые впечатляющие детали:

— После каждый год приезжали ко мне на четырех черных машинах маршал и при нем три генерала. Маршал из машины выйдет, зайдет ко мне в морг и спросит: «Ну как, Трофим, не передумал?» А я ему прямо в глаза: "Никак нет, товарищ маршал, не передумал! Поскольку не уважаю его!

Вот вас — сильно уважаю и могу хоть сейчас нарисовать, как вы есть боевой командир! Мастерство, его ведь не пропьешь! Дайте мне, товарищ маршал, кисть и какую ни то краску — и прямо сейчас я с вас портрет нарисую, мама родная не узнает… то есть не отличит!" А маршал прослезится и скажет так с душой: «Спасибо тебе, Трофим, за добрые слова, только нельзя с меня портрет рисовать, засекреченный я!» А потом к своим генералам повернется и скажет: "Смотрите и учитесь, каков у нас народ! Его хоть и в морг отправили, в самую глубину, а он поперек воли своей не поступает!