Кот (сборник)
Шрифт:
Точнее, ее призрак.
Думаю, что шотландский гимн она все же не слышала, а то б тут такое началось…
– Дориан! – прошелестела она. – Нам снова нужны деньги! Господство на море стоит много. Флот – дорогая игрушка, но я добьюсь своего, Англия будет господствовать! Сэр! Разденьте пуритан, католиков, евреев! Разденьте всех. И еще. Придумайте, наконец, какую-нибудь общенациональную идею. Ибо для чего еще нужна такая идея, как не для того, чтобы залезть в карман к нации. И больше пафоса, дорогой, больше! Обчищая ближнего, в качестве врага нужно указать на дальнего…
Она исчезла.
Фу-у-у…
Больше
Даже дрожь и дыбом шерсть.
Нужно заканчивать петь шотландские гимны.
До хорошего они не доведут.
Ах, читатель!
Заметили ли вы, как изменилось мое письмо? Из спокойного, могучего рассуждения, способного скрасить долгие, завернутые в теплый плед, зимние вечера у камина, оно сделалось коротеньким и очень нервным.
Вот что значит попасть на корабль.
Вот что значит войти в этот сумасшедший… ритм…
– Где мои ботинки?!
Это Шурик – один из нашей каюты. Он вбегает, как ненормальный хватает свои ботинки, обувает их сначала не на ту ногу, а затем на ту и куда-то убегает.
При таких скоростях мне никак не удается ощутить пафос происходящего.
На чем я остановился?
Ах, да! Представляете, так я все-таки иду в море на корабле!
Кажется, я уже говорил, что он еще и под водой плавает.
– Где мои ботинки?!
Теперь это Юрик.
Интересно, они так и будут впредь бегать сначала без ботинок, а потом с ботинками?
Ведь если все время куда-то мчатся, то потом никак не разобраться в своих чувствах.
Надеюсь, они все еще что-то чувствуют.
Да и я тоже чувствую.
Чёрт знает что – тоска какая-то.
Видимо, пора появиться Генриху Восьмому.
– Мой верный друг! – он вышел прямо из шкафа. – Отечество зовет нас исполнить наш долг. Нам есть чем гордиться. Нам есть что защищать. Обнажим же наши мечи. Склоним головы. Помолимся. Сначала Англия, потом весь мир!
А что скажет Наполеон?
– Мой маршал! Отечество может быть только в прошлом и в будущем, но никогда в настоящем. Революция похожа на любовь. Ожидание ее сродни сердечному томлению. Ее приход – половой акт, где девственнице позволено сделать выбор между болью большой и не очень большой. Я был вынужден уничтожить всех своих соратников – они помнили мое революционное детство. Я уничтожил их, чтоб родились маршалы Франции. Это они перенесли Отечество из прошлого в будущее. Они перенесли, а думал за них – я.
Все пропали, а я ощутил легкое покачивание – мы оторвались от пирса.
Ну, что ж, в море, господа!
Дайте же мне вытянуться в струнку!
Дайте же мне замереть! Барабаны,
Грудь моя переполняется…
Только бы опять не запеть, а то появится какая-нибудь тень Ришелье – что мне с ней потом делать?
Да.
Теперь самое время поговорить про прорезиненный анус.
Интересное, знаете ли, получается дело: как только вокруг тебя разворачивается некоторая торжественность – так сразу же тянет поговорить о чем-то не совсем обычном.
Например, об анусе. Пушкин называл его «афедроном».
И я думаю, что это нормально. И то, что он – анус, и то, как называл его Пушкин.
Просто невозможно долгое время существовать в состоянии повышенной томности. Все время тянет снизить накал страстей в пафосе происходящего.
Так вот про анус, в недалеком прошлом афедрон!
Он – неотъемлемая часть моих теперешних товарищей по каюте.
Помните, я обещал им заняться?
И, прежде всего я хотел сообщить, почему считаю его прорезиненным.
Это очень просто.
Я считаю его чрезвычайно выносливым и износостойким, а пределом выносливости и износостойкости мне представляется только резина.
Некоторые найдут эти мои рассуждения чересчур тривиальными, подозревая меня во всяких скабрезностях, но я буду стоять на своем: только резина.
Видели бы вы, сколько ее здесь. Она полностью покрывает корабль снаружи, и ее тьмущая пропасть внутри: амортизаторы, прокладки, перчатки, коврики, шланги, оплетки – она всюду. По ней ходят, рядом с ней едят, на ней спят. Здесь она – земля, вода, воздух.
Именно поэтому я полагаю, ее можно использовать, образовав прилагательное для описания выносливости и стойкости ануса моих сегодняшних собратьев. Он, судя по выражению их лиц, много чего претерпел.
И прежде всего речь идет о падениях.
Вы просто не представляете себе, сколько раз в день они падают!
А все оттого, что на ногах они носят кожаные тапочки, а те, чуть где вода, скользят, как салазки, и потом – хлоп!
Позвоночник бы давно высыпался в трусы – как здесь говорят, – если бы не известные свойства их удивительного зада. Именно из-за этих свойств их продолжают снабжать тапочками на кожаном ходу.
Хотя в последнее время, я думаю, с указанной обувью произойдут революционные изменения.