Кот и крысы
Шрифт:
– Знаю… Отбили, значит. Вот оно что. В «Ленивке», поди, потом вышибленные зубы метлой выметали…
– Да там народишко случился какой-то суетливый, - в порядке оправдания степенно молвил Тимофей.
– Сами под руку суются. Да еще этот господин идти с нами не пожелал.
– Он упирался и чушь нес, мы в него кружку мадеры влили, его развезло, - продолжал Федька.
– Решили - чем на Лубянку через пол-Москвы, лучше на Пречистенку, опять же - мало ли кто его с утра отыскивать примется, так лучше, чтобы у вас тут нашли, мало ли чье чадушко…
– Да
– Еще раз узнаю, что вы в «Ленивку» повадились, - ей-Богу, выпороть велю. И Клавароша с вами вместе.
– Так ведь для пользы дела!
– воскликнул обиженный Федька.
– И выпороть - для пользы дела. Опять же, конюшню обновить надо.
Архаров совсем недавно завел свой выезд и очень им гордился. Даже без дела порой заглядывал и к лошадям, и в каретный сарай. Кучера Сеньку ему самолично князь Волконский приобрел и подарил - Сенька славился тем, что при самой отчаянной гоньбе ни одной кареты еще не опрокинул. А гоньбы обер-полицмейстеру хватало - должность такая.
Никодимка застегнул овальные пряжки башмаков, и Архаров встал.
– Ты, Федька, не дурак, а хуже дурака, - сообщил он подчиненному.
– Дома, что ли, напиться нельзя? Вон полезай ко мне в третье жилье (тут он ткнул пальцем в потолок) и пей без продыху хоть неделю! Там пусто, бить некого, ломать нечего! А то от ваших проказ уже вся Москва стоном стонет!
– Так не собирались же, само вышло!
– вступился за друга Тимофей.
– Мы, ваша милость, тихонько посидеть хотели, без шума, ей-Богу, выпить по стопочке, закусить…
Никодимка, наслушавшийся подобных объяснений, интереса к ним более не имел. Сгребя в охапку шлафрок и рубаху, направился было из кабинета прочь, да оказался у окна и застрял.
– Барин Николай Петрович, к нам гости!
Шагнул к окну и Архаров. Очень не ко времени был бы еще один визит.
К воротам подъехала большая берлина, к которой сзади была привязана верховая лошадь, гнедая о трех белых чулках, на ней сидел мальчишка в ливрее. Кучер вступил в переговоры с дворовым мужиком, тем временем дверца открылась, и за кованой решеткой явилась долговязая фигура в преображенском мундире, очень знакомая, попрыгала, разгоняя кровь, нахлобучила треуголку…
– Тучков!
– воскликнул Архаров.
– Никодимка, дармоед, беги, лети, зови!
Но Никодимка уже бежал, летел, мчался по ступенькам.
– Федя, забери этого страдальца, - велел Архаров.
– Тащите его наверх, стул ему поставьте, да не забудьте запереть. Клаварош, ты останься.
Федька с Тимофеем подняли рыдающего Кирилу Вельяминова и, опять же под локотки, вывели на лестницу.
Никодимка доставил Левушку наверх с такой гордостью, будто сам привез его из Санкт-Петербурга сквозь ружейную пальбу и пушечный гром. И тут же вернулись Федька с Тимофеем.
Архаров встретил Левушку без внешнего восторга.
То есть, он, несомненно, был рад, очень рад - насколько вообще был способен к таким чувствам. Вот только проявить этого не умел и даже не хотел, ему казалось, что в открытых чувствах
Потому Архаров и смотрел сперва не в глаза молодому человеку, а себе под ноги.
– Николаша!
– завопил с порога привычный к таким нежностям Левушка, раскинул объятия и рухнул на старшего друга, словно покачнувшаяся и слетевшая с невысокого постамента статуя в полтора человеческих роста.
Был он с дороги помят, устал, но так же голосист, и тут же потребовал подавать фрыштик, гречневой каши непременно, потребовал кофею со сливками, и послал Никодимку в карету - там у него петербургские конфекты, десять фунтов конфект в нарочно купленном коробе, и, вдруг забыв про конфекты, разволновался - есть ли в архаровском особняке клавикорды. Понятное дело, их не было. Архаров даже не знал, где такое добро покупают.
Наконец ему удалось дознаться у восторженного Левушки - тот выпросился в отпуск и примчался в Москву врачевать сердечную рану. Какую именно - не сказал, и Архаров заподозрил было, что виной всему юная смольнянка, исторгающая из арфы божественные звука, но не угадал - Левушка уставился на него круглыми глазами и честно задумался: какая такая смольнянка? Ведь это было давно, еще до похода на чумную Москву, и он тогда был так молод, делал такие дурачества! Где их все упомнить?!
– А тебя уж вся Москва знает!
– прервав бессловесную критику своей миновавшей молодости, неожиданно воскликнул Левушка.
– У кого не спросишь, где дом господина Архарова, все на Пречистенку посылают!
Никодимка!
– Он на поварню побежал, - сказал Архаров.
– Ты хоть обернись да на товарищей своих взгляни. Или забыл?
– Нет, я вас не забыл, - дрогнувшим голосом сказал Левушка Федьке, Тимофею и Клаварошу.
– Ребята, братцы, да что же вы? Ну, давайте… давайте без чинов!
И распростер руки для объятия - сажени на полторы, не меньше. И обратился к Клаварошу с живой и взволнованной речью по-французски, из которой Архаров разобрал только, что поминалось сердце, а Клаварош назван другом.
Потом, когда удалось отвести Левушку к столу и усадить, Архаров уже знал, для чего судьба послала ему такой подарок. Отпрыск хорошего рода, взбалмошен, но при необходимости очень даже неглуп - вот кого следовало послать к старой княжне, ей будет приятно, что не черная кость ей вопросы задает, а дворянин при шпаге и известной на Москве фамилии. И при нем - ловкого Федьку. Федька все разглядит, втихомолку с бабами и сенными девками потолкует.
Тут Архаров сам себе возразил, что до сих пор Федькины толковища с девками почему-то добром не кончались - как-то даже сказался больным, а потом Устин Петров проболтался, что у орелика нашего вся рожа исцарапана. Видимо, Федька, числя себя красавцем, ломился напролом. Можно послать Тимофея, можно еще кого из той когорты, что он, буквально своими руками отцепив от каторжного этапа, привел в дом на углу Мясницкой и Лубянки, сказав: до первой дури! Но Федор все-таки лучше, и не только потому, что боек.