Кот и крысы
Шрифт:
В людской народу было немного - Архаров, понимая, что дворни человеку его ранга полагается не менее сотни человек, все никак не мог придумать, чем бы такое количество бездельников занять. Сказывалась полковая выучка - каждый в хозяйстве должен был совершать свой маневр.
Кто был - те повскакали с мест.
Тут Федька проскользнул вперед и повел начальство в угол, где за печкой, на полатях, довольно высоко, виднелось горбящееся одеяло.
– Насилу взгромоздили, - сказал Тимофей.
– А чего не на Лубянку, чего ко мне?
– А вот сейчас и увидите…
Одеяло
Архаров присвистнул - перед ним стоял совсем юный щеголь, лет семнадцати или восемнадцати, одетый, как картинка во французском журнале, ничего на нем российского, все привозное. Наряжен весьма богато - Архаров, мало разбираясь в кружевах и тканях, все же знал цену хотя бы широкому золотому галуну с толстыми завитками и понял, во сколько обходится подобная роскошь наряда.
Клаварош шустро оправил на щеголе полы кафтана, чтобы красиво топорщились, подергал за обшлаги и манжеты, встряхнул кружево на шее и по-французски сообщил, что теперь юноша - настоящий петиметр. Но прическа петиметра смялась, букли имели жалкий вид, да и личико курносое тоже было - словно у побитого, пролившего слезы и полного раскаяния дитяти.
– Откуда ты такой взялся?
– удивился Архаров.
– Где я?
– жалобно спросил щеголек.
– В доме московского обер-полицмейстера, - вместо Архарова отвечал Федька.
– Они меня сыщут!
– вскрикнул щеголек.
– Они меня и тут сыщут!
И заметался по людской.
Архаров, не давая знака его удержать, следил за юным красавчиком с холодным любопытством.
– Чей таков?
– спросил наконец у Федьки.
– Коли не врет - графа Хворостинина племянник, Вельяминов Кирила, - с немалым сомнением в голосе доложил Федька.
– Но это он вчера так говорил. Сегодня, проспавшись, может, что иное скажет.
«Кирила» - стало быть, «Кирилл», а означает… Архаров вспомнил - он узнавал это, желая понять, что заложено в судьбе влиятельного семейства Разумовских. И оказалось, что граф Алексей Григорьевич, как говорили - тайный супруг бывшей государыни Елизаветы Петровны, умерший не так давно, в чумное лето, «защитник». И точно - многих в жизни по доброте своей защитил. А вот его младший брат Кирила Григорьевич, уже третий десяток лет состоящий президентом Академии наук (академии де сиянс, как прежде называли) - тот «солнце». По крайней мере, так отец Никон говорит. Тут еще можно согласиться, хотя странно… Или, если зреть в корень, «кир» по-гречески - господин. Тоже смысл имеется!
А что общего с солнцем у одуревшего недоросля? Должно же что-то быть!
– Господин Вельяминов!
– громко обратился Архаров к щеголю. Тот повернулся. Архаров шагнул к нему, хмыкнул и, адресуясь к Федьке, сказал:
– Нет, не врет. Тащите недоросля ко мне!
Взрослый дворянин мужеска полу, обряженный не в мундир, а в нарядный кафтан, и встреченный не вечером в петербургской гостиной или в театре, а в Москве, не мог называться мужчиной - мужчины все служили по полкам, а
Без лишних церемоний ошалевший от расстройства чувств щеголь был подхвачен под локотки, и процессия двинулась обратно: впереди, шлепая пантуфлями, Архаров, за ним - недоросль, далее - люди, которые поволоклись следом, не желая упустить забаву. Но на подступах к кабинету Архаров обернулся и мрачно поглядел на свою дворню. Тут она и исчезла - только топоток по пустым комнатам пролетел.
Щеголя внедрили в кабинет и силком усадили в единственное кресло, откуда только что встал князь Волконский.
– Ну, сударь, говори, - велел Архаров, а Федька с Тимофеем встали к стеночке чинно и смирно, как покорные слуги, выполнившие хозяйскую волю безупречно и в том обретшие себе награду.
Клаварош облокотился о высокую консоль - вещь в архаровском хозяйстве совершенно бесполезную, потому что нечего на нее было ставить, ни часов больших бронзовых, ни ваз он еще не завел. Француз для того ее и облюбовал, чтобы принимать картинную позу, и Архаров, подметив причуду, никогда его не одергивал. И то - позы ему удавались почище, чем иному танцмейстеру.
– Я самое несчастное в свете существо!
– звонко сообщил щеголь.
– Подробнее нельзя ли?
– По земле ступать недостоин, - уже не так уверенно добавил собеседник.
– Сделай милость, сударь, растолкуй, какого черта ты по ней ступать недостоин.
Но щеголь спрятал лицо в ладони и разревелся, как дитя, скрючившись при этом в три погибели.
– Федор Игнатьич, докладывай. Никодимка, подавай одеваться, - и Архаров сделал шевельнувшемуся было Клаварошу знак ладонью: не подходи к дитяти, усмири в себе гувернера, пусть до конца выревется.
Затем не стесняясь, потому что все тут - свои, мужики, да и какое стеснение у человека, почитай, выросшего в казарме, Архаров скинул богатый шлафрок и стянул через голову рубаху, остался в белых подштанниках. Тут же подоспел Никодимка с другой рубахой, штанами, и, усадив хозяина на стул с овальной спинкой, тоже - единственный в своем роде, рухнул на колени и стал натягивать на архаровские ноги белые чулки.
– А чего докладывать - все было просто. Мы его, ваша милость, в «Ленивке» подобрали. Сидит пьяный в зюзю и с приказчиком каким-то забубенным торгуется - хочет у него кафтан купить, домотканый, а взамен перстень с руки сулит.
– Перстень где? Ну?
– Да вот он, - Федька неохотно добыл из кармана вещицу. Архаров принял ее на ладонь, изучил с нарочитым вниманием и испытующе посмотрел на рыдающего щеголя.
– Вот и мне показалось, что камушек настоящий, - сказал Федька.
– Вряд ли, что шибко дорогой, но у него других на руках не было, вот те крест. А тут уж людишки какие-то подозрительные вокруг него вьются, подсаживаются, дружбу заводят. Ну мы, его, дурака, у них и отбили. Там Москва-река в двух шагах, а «Ленивка» - место известное. Обчистят, разденут донага - и в воду. Нам же потом и разбираться.