Косяк
Шрифт:
Мысли лежащего отличны от мыслей движущегося. Их не подстегивает содрогание шагов, не подогревает жар сердца. Как правило, лежащий – уныл, глуп и холоден. Это не дефект человека, это дефект состояния. Даже процесс созерцания в лежачем положении – по обыкновению бесплоден. Пессимизм довлеет над оптимизмом, умиротворенность – над ожиданием. Радоваться и ликовать лежа – почти невозможно. Рано или поздно эмоциям суждено сбиться с шага, уподобиться несчастным улиткам.
Потолок. Иконостас двадцатого
Нечто решительное и злое внутри Генри величаво прошло вперед и, раздвинув плечом жалобно бормочущих просителей, вонзило в грунт мертвую точку. Приемный час был закончен, на скуку и лень объявлялся запрет. Вновь включилось осязание и слух. Голос Барнера, пойманный с полуфразы, начал записываться на истертую ленту бытия…
– …Брезент, господа! Всюду вульгарный брезент! Я не вижу ничего. Вероятно, палуба перед нашими иллюминаторами – лучшее место для просушки морского инвентаря. Но скорее всего, мы в Лоди. Судно уже час стоит неподвижно. Чувствуете? Даже не качает.
– Док, – угрюмо пробурчал Кид.
– Наконец-то! Первое теплое слово! А я уже решил, что вы дали обет молчания. Генри – тот, похоже, точно. Только полюбуйся на него! Полная отрешенность!
– Тебе-то что?
– Да нет, ничего. Только ведь скучно! В иллюминатор ни черта не разглядишь, да еще вы словно воды в рот набрали.
Хрипло прокашлявшись, Генри поднял голову. Опоясанный гипсовым каркасом, Кид лежал на койке. Журналист сидел за столом, уныло подперев подбородок рукой.
– Мы уже давно в Лоди? – спросил Генри.
– В Лоди? Если бы я знал!.. Я даже не уверен, что это действительно Лоди.
– Во всяком случае это порт, – определил Кид. – Подобный гул и лязг ни с чем не спутаешь.
– Тебе лучше знать…
– Нам надо выбраться отсюда, – Генри сел.
Кид внимательно взглянул на него.
– Ты тоже чувствуешь?
– Удушье… – Генри расстегнул ворот. – Так было и тогда, на палубе, когда вылавливали рыбу.
– Значит, ОНИ здесь, поблизости, – Барнер снова покосился в сторону иллюминатора и вполголоса ругнулся. – Выбраться бы, но как?
Зажмурившись, Генри пробормотал:
– Это действительно похоже на док. Воды очень мало, кругом бетон и железо… Черт! Как же здесь душно!
– Душно? – журналист приподнял левую бровь. – А ты, Кид, что на это скажешь?
– Только то, что он прав. Кругом в самом деле бетон. ОНИ задыхаются.
Барнер невесело усмехнулся.
– Давайте, кудесники, давайте! Поражайте и дальше старика Джека. Тем более, что после всего случившегося он поверит во что угодно.
– Мы должны что-нибудь
– Что? Мы ведь уже пытались один раз.
– Если так будет продолжаться и дальше, ОНИ задохнутся.
– По крайней мере те, что находятся в доке. Основной косяк пока на свободе. Где-то там, – Кид неопределенно махнул рукой.
Держась за стену, Генри поднялся.
– Мы заперты, – напомнил ему Барнер. Генри будто и не слышал его. Медленно обернулся к Киду.
– Что там происходит? Зачем они это делают?
Кид не ответил.
– Торес сказал, что хочет спровоцировать косяк, – Генри в раздумье прошелся по каюте. Вернувшись к кушетке, снова присел. – Таким образом он развяжет себе руки. Реверанс общественному мнению.
– А мне-то казалось, что на общественное мнение ему плевать.
– Зачастую общественное мнение зависит от таких, как он. Что стоит военной цензуре взять в оборот издательства?
– Это слишком фантастично! Им не справиться с газетами.
– Ты уверен в этом?
– Тише! – Генри поднял руку. – Слышите?
Они прислушались.
– Катер, – предположил Барнер. – И где-то рядом кран.
– Нет, не то…
– Я… – начал было Кид и умолк. Судорожным движением Генри стиснул виски. Некоторое время все трое молчали.
– ОНИ пытаются обращаться к вам? – осторожно спросил Барнер. – Или это что-то другое?
– Не знаю, – Генри ладонями растер глаза. – Это странно… Трудно объяснить.
– Понимаю, – Барнер покачал головой. – В свое время я пробовал изучать китайский.
– Это совсем другое, – Генри поднял голову. – Нам никогда не понять ИХ. И дело не в сложности языка, дело в том, что это не наш язык – не английский, не китайский и не русский. Языки человечества предназначены только для людей. И то же самое можно сказать о всяком ином разуме.
– Но есть же и какие-то общие истины! Некие категории, претендующие на универсальность!
– Диады и монады, – усмехнулся Генри.
– Причем тут это?
– А притом, что язык человека условен. Набор косвенных понятий, не имеющий ни одного четкого определения, ни одной абсолютной истины.
– То есть?
– А что здесь неясного? Мы учим язык с самого рождения, запоминая условность за условностью. Нас не интересует ни этимология, ни первозданное значение слова. Мир обозначен удобными звукосочетания, и большего нам не надо. Понять чужую нацию возможно лишь потому, что она вовсе не чужая. В сущности это тот же словарь и те же глаголы. Наше миропонимание не меняется ни на йоту. Тем не менее, и там не все просто, а здесь… Здесь все другое. Движение, условия жизни, цели. Даже самые твердые наши монады – солнце, холод, разумная деятельность – могут превратиться в бессмысленную абстракцию. Если им неведом страх, значит неясны и угрозы. А если им не нужен партнер, то бесполезно предлагать и дружбу. Это не язык и не шифр. Это мировоззрение, которого мы лишены.