Костры на башнях
Шрифт:
Последние дни Елизавета Христофоровна не высыпалась, работы бывало через верх, а тут ужасная смерть близких людей — все это окончательно расстроило ее, лишило сна. Она все чаще и чаще задавала себе один и тот же вопрос: когда же наступит конец людским мучениям?
Еще не посветлело окончательно, над землей стлался туман, как будто тротуары ночью горели, подожженные авиабомбами, а теперь, на рассвете, курились седым дымом, словно тлеющие головешки в догорающем костре.
На передовую отправлялись бойцы: и новые призывники, совсем молоденькие парни, и уже понюхавшие порох солдаты после
Уходят и уходят из родительских домов парни, кому-то посчастливится вернуться обратно, а многие лягут в землю. Бедные матери, которые не дождутся своих сыновей, своих кровинушек; несчастные юноши, чья жизнь оборвется, так и не начавшись, не раскрывшись во всю силу, как бутоны, которым не суждено стать цветками.
Соколова ждала, когда пройдут бойцы, она будто добровольно возложила на себя важные полномочия — за всех матерей проводить солдат на решительную схватку с ненавистным врагом. В невеселые думы вклинился неожиданно разговор с ее матерью, который состоялся в канун решающей битвы за Владикавказ. Старуха мать непрочным от неуверенности голосом спросила тревожно:
— Как думаешь, дочка, этот проклятый аламан, немец окаянный, пройдет к нам сюда?
— Нет, мама. Уж сюда-то ему не дадут пройти. Владикавказ — ворота… И в Грузию, и в Закавказье вообще.
— Так-то оно так, — колебалась старуха, не сразу принимая на веру убежденно произнесенные слова дочери. — Больно близко, говорят, подошли аламаны…
— А ты никого не слушай! — решительно заявила Лиза; вышло излишне сердито, будто гневалась на свою мать. — Мало ли кто что болтает. Нагоняют на других страх.
— Верно, дочка. Язык без костей. Иные от страха чего только не наболтают! — Она вздохнула в заговорила далее о другой своей тревоге, о которой говорила не часто, но которую не забывала ни на минуту: — С внуком, с мальчиком бы нашим, ничего не случилось. Да поможет ему Панагия, добрая божья мать…
На перекрестке улиц патрули с нарукавными повязками проверяли документы. Лиза направилась по Республиканской улице вниз, в сторону чугунного моста. На повороте прогромыхала полуторка, переезжая трамвайные рельсы.
Она вспомнила, как где-то здесь сошла с вагона трамвая и направилась вслед за шпиком, который шел за Алексеем по пятам. «Добрая фея», — называл ее муж. «Вот и не смогла уберечь тебя твоя добрая фея, родной мой…»
Ее внимание привлек мужчина, стоявший у киоска, высокий, сухопарый, он пристально смотрел на нее. «Немолодой, а слащавый», — подумала она с неприязнью.
Свернув с проспекта, поднялась по улочке мимо школы, зашла во двор госпиталя.
— Здравствуйте, Елизавета Христофоровна. — Первым, кто встретил ее у больничного корпуса, был Азамат.
— Здравствуйте, — ровно ответила она и чуть было не прошла мимо него. — Как вы себя чувствуете?
В другое время она ни за что не стала бы с ним говорить, но, после того что он для них сделал, всячески старалась пересилить себя.
— Спасибо, сегодня намного лучше.
— Все будет
…До обхода оставалось еще немало времени. Но Тимофеева уже была у себя в кабинете. Сидела за столом, уткнувшись в какие-то бумаги. Она подняла голову, когда вошла Лиза.
— Лизочка! — на усталом лице ее прорезалась улыбка. — Ты уже вернулась! Как дома?
— Да так… Все по-старому. Как вы тут?
— Подписываю… И каждый раз сердце сжимается от боли, — горько призналась Екатерина Андреевна. — Сегодня ночью скончался тот молоденький лейтенант.
— Бедная мать, которая ждет его.
— Надежде стало плохо. Надо бы сегодня отправить домой. Пусть отдохнет.
Вечером, когда наступила небольшая передышка, Елизавета Христофоровна отвела в сторону невестку и сказала:
— Ступай домой. Екатерина Андреевна распорядилась. Отдохни. Придешь завтра утром. А то малыш забыл, какая ты есть, — подбадривающе пошутила она.
Надя вышла из отделения. В коридоре, как дневальный у двери казармы, стоял Азамат. Он, казалось, чувствовал, что она будет уходить именно сейчас, и решил встретиться с нею как бы невзначай, чтобы поговорить не в палате, где полно раненых, а один на один. В первое время не давал покоя тревожный вопрос: не наговорил ли он чего-нибудь лишнего в беспамятстве? Спросить прямо — не спросишь, подозрение вызовешь. Тянул время, прикидывался тяжко больным, его жалели, медики были к нему внимательны. Он успокоился, осмелел, пришел к выводу: пронесло. Было бы иначе, не стали б с ним нянчиться.
Азамат пошел провожать Надю.
— Ты уходишь? — с сожалением сказал он.
— Устала ужасно. Уже третьи сутки не сплю. — Она продолжала идти, а он неотступно плелся за нею, медлил нарочно, чтобы подольше побыть с нею наедине.
— От Виктора ничего не слышно?
— Нет…
— Все будет хорошо. Не волнуйся. Я вот тоже считал, что не выкарабкаюсь… Но назло некоторым ожил.
Надя уже не раз жалела о том, что не осталась с мужем в горах хотя бы дня на два. Господи! Как глупо повела она себя, бог знает что может теперь подумать о ней Виктор, и будет прав! Нельзя терять голову даже из чувства благодарности, осуждала Надя себя позже, когда спохватилась и критически оценила свой поступок. Сразу же стала проситься в госпиталь: медсестрой, санитаркой — кем угодно. Надю охотно взяла Екатерина Андреевна.
— Вот когда сердце дало о себе знать, — продолжал Азамат. — Так прихватило, думал, конец, уже не отпустит. Никогда так не бывало прежде. И теперь не могу прийти в себя. Как разбитая арба. Никакой от меня пользы.
— Вот увидишь, поправишься, станешь работать, дел и для тебя будет невпроворот, — ответила Надя.
Он уже не в первый раз заводил подобный разговор, словно пытался проверить ее — что она о нем думает, как воспринимает его затянувшееся лечение? И ей надоели его жалостливые признания, как и бессмысленные ухаживания. Она давно поняла, что Азамат не случайно оказывается в коридоре, когда она уходит домой, и тенью следует за ней до ворот. Каждый раз настраивала себя, что скажет: хватит! Но не решалась, чтобы не отплачивать ему черной неблагодарностью за то, что он сделал для нее и ее сына.