Косточка Луз
Шрифт:
К мешку моему подходит Туфельд.
— Мотл! — обращается громко к отцу. На грязной его ладони что-то лежит. — Косточка Луз, Мотл! Идите скорей…
Небо уже окрашено цветом зари, я вижу в руке Туфельда крохотную косточку цвета тусклой меди. С едва заметными отростками, похожа на дисковый хрящик, ничего в ней особенного.
— Как ты это нашел? — роняет Блох в полном недоумении. — Ее-то и днем не заметишь!
Блох втискивается ближе, отталкивая отца, берет косточку пальцами, как пинцетом.
— Да, ребятушки!
— И где она в человеке находится? — вопрошает отец.
Он берет косточку, подносит к очкам. Отец отчаянно любопытен, но близорук. Он моложе Блоха и Туфельда лет на десять. Его пальцы сапожника иссечены дратвой, черны, не слишком проворны в обращении с крохотными вещами.
— А здесь, Мотл! — Туфельд снимает ушанку, кладет руку на шею. От головы его валит пар. Весь мокрый, он тут же начинает рассказывать:
— В Гемаре сказано, что римский император Адриан спросил однажды у рабби Йегошуа: “Из какой части тела начнет Бог воскрешать людей”?
Ответил ему рабби: “Из шейной косточки Луз!”
Сказал император: “Откуда тебе это известно?”
Ответил святой Йегошуа: “Вели ее принести, я тебе докажу!”
Когда косточку принесли, он показал Адриану, что она не дробится под жерновами мельницы. Бросил затем в огонь, она не горела. Взял, наконец, молот и ударил — железо вмялось, а кость по-прежнему осталась цела…
Отец снова полюбопытствовал:
— А что означает “Луз”? Откуда такое название?
Блох снова берет у отца косточку, бережно обтирает о телогрейку.
— О, про город Луз я расскажу, это мы тоже учили в хедере, еще при румынах… Город Луз — легендарное место: ангел смерти, малах а-мавет, не имел в нем над людьми власти. Это рядом с местечком Бет-Эль. Праотцу Яакову приснился там сон с лестницей до самого неба… Луз поначалу прославился тем, что именно в нем красили в тхелет — совершенно особую краску. Она цветом была как море. А море похоже на небо. Цвет же неба напоминает людям Престол Славы Всевышнего. Нити тхелет вплетают в цицит — четыре кисти ритуальной накидки…
Никому из врагов этот город не удавалось переменить. Когда явился злодей Санхерив, он смешал окрестные все народы, переселив их с места на место. Но с
Потом мы молимся на вершине Масады.
В той самой синагоге, где Игаль Ядин раскопал пергамент, от которого у меня мурашки по коже.
Стоим на искрошенных камнях одной из древнейших синагог мира. Крыши над головами нет. По стенам идет черная кривая линия: все, что ниже ее, было разрыто и сохранилось, а то, что выше, — добавили реставраторы.
Выглядываю из пустых окон: вся Масада размером с футбольное поле. Кругом ни травинки — щебень и камни. Чуть ниже окна — ступени в подземный резервуар, где собиралась скудная в пустыне дождевая вода. Для стирок, питья, приготовления пищи. Всего поразительней — вода и сегодня там! Полный резервуар — ныряй и купайся! Есть и еще ступени: на склады, где хранилось оружие и провиант…
Мы молимся, обратив свои лица к Иерусалиму, к Храму. Туда, где сегодня живем, в белокаменной возрожденной столице.
Стоим и молимся. Высоко-высоко, вровень с плывущими облаками. А где-то далеко внизу, в скалистых пропастях и ущельях, парят орлы, ястребы.
Рядом с синагогой — стена голубиной почты. В ней сохранились выемки-гнезда, где птицы жили.
“Как же они добирались? — мучаюсь вопросом. — До Тверии, Цфата, Кесарии, Рабат-Амона… Ведь реют кругом стервятники”.
Господи, как высоко!
Над головами проносятся с громовым ревом — звено за звеном — реактивные истребители. То ли учения боевые, то ли рутинная пограничная служба.
И снова не дает мне покоя Девятый легион:
“А кабы троечку таких ястребков, да над воинством Сильвы! В ужасе бы, небось, разбежались, попадали замертво!”
Видно отсюда не просто много земли, а целый кусок планеты. Круглой, как наша судьба, совершившая новый виток истории.
Мелкие, мстительные мысли уходят на задний план, тают и исчезают. На смену им приходят другие:
“А ведь придет время, придет непременно, когда люди вдруг посчитают войну самым большим стыдом своим и позором. Глупостью величайшей…”
Детский голос тем временем читает молитву.
Мальчик, ведущий ее, вызывает коаним — потомков служителей Храма из рода первосвященников. И выступают вперед коаним: снимают обувь, построившись в единый ряд, лицами против нас.
Они накрываются с головой талитами, вытягивают вперед руки с растопыренными в ритуальном жесте пальцами. Звонкими юными голосами благословляют нас. А вместе с нами и весь народ Израиля: