Кости

Ерник М.

– Ну почему брезгуют, – неожиданно для себя вступил в полемику Синицкий. – У людей есть деньги. Они могут себе позволить хорошие вещи. Люди умеют жить!

– Э-хе-хе, – вздохнул бродяга. – Кто на этом свете умеет жить? Кто может поручиться за завтрашний день?

– Бусурмане могут, – усмехнулся Синицкий. – У них всё по плану.

– Эти всё знают, – чуть заметно покачал бородой бродяга. – Только правды никогда не скажут. Ну да Бог им судья. Перстень им мой показывал?

Вопрос застал Синицкого врасплох.

– Ну показывал,

а что?

Синицкий решил, что сейчас возникнет вопрос о доплате, и приготовился к отпору.

– Что написано, прочитали? – прозвучал ещё более неожиданный вопрос.

– Там написано, – совершенно неожиданно прозвучал за спиной голос Борке, – что спасеньем от разума может быть только смерть от абсурда.

Синицкий вздрогнул и обернулся. Бродяга остался недвижим.

– Нелепая смерть, стало быть, – донеслось из-под капюшона. – Э-хе-хе. Ну, быть по сему.

– Что это значит? – завертел головой Синицкий.

– Это одновременно может означать и ничего, и что угодно, – заверил его Борке. – Впрочем, если вы суеверны, можете вернуть перстень господину доценту.

– Это значит, что тебя, красавец, спасти может только смерть от абсурда.

Синицкий бестолково крутил головой между Борке и бродягой, не имея возможности вставить слово.

– Спасение смертью? – откровенно засмеялся Борке. – Это противоречит логике современного человека, господин доцент. А впрочем, я согласен. Пусть будет по-вашему. Предоставим возможность молодому человеку самому делать выбор. Вас это утешит?

– Прощайте, люди добрые, – услышал Синицкий вместо ответа.

Бродяга повернулся к ним спиной и бросил через плечо:

– И вы, господа, тоже.

– Прошу в машину, Владимир Игоревич, – предложил Борке.

За спиной чуть слышно скрипнули снегом колёса автомобиля. Второй раз Синицкий удивился, как тихо работает мотор.

– Не решился прерывать ваш учёный спор, господин Борке, – раздался голос Кордака из автомобиля. – Но мне кажется, он доставил вам определённое удовольствие.

– Алкогольная деградация мозга, граф, даёт порой любопытные результаты, – ответил Борке, пропуская Синицкого в салон.

Когда все уселись, автомобиль без всякой команды двинулся по улицам города. На этот раз Синицкому показалось, что за рулём в форменной фуражке сидела женщина.

– Жаль, что господин доцент покинул нас так быстро, – сказал Борке, обращаясь к Синицкому. – Интересный тип.

Борке посмотрел в потолок автомобиля и добавил:

– Только в России среди бродяг можно найти очень интересные личности.

Повисла секундная пауза, в процессе которой Синицкий пытался оценить, насколько искренны были эти слова.

– Но к делу! – прервал паузу Борке. – Итак, господин Синицкий, насколько я понял, наша информация о Черталяках вас заинтриговала.

– Да, любопытная история, – прозвучал уклончивый ответ.

– Для начала давайте сразу определим наши позиции. Вы, господин Синицкий,

могли заметить, что мы с графом люди достаточно состоятельные. Поиски кладов не являются ни нашим хобби, ни тем более средством к существованию.

Борке бросил взгляд на Синицкого, желая удостовериться, что слова его нашли понимание.

– Однако волей случая, – продолжил Борке, – чуть более полугода назад нам с графом пришлось стать душеприказчиками одного господина. Это француз, имеющий, однако, русские корни. Звали француза Пьер. Пьер Поладрэн. Фамилия, вероятно, изменена. Дело в том, что Поладрэн служил в иностранном легионе, а бойцам иностранного легиона после демобилизации позволялось изменить две буквы фамилии. Так вот, Пьер Поладрэн был сыном француженки и русского эмигранта и личностью, стоит заметить, удивительной!

Борке на мгновение замолчал, но потом неожиданно обратился к Синицкому с вопросом:

– Вы, Владимир Игоревич, не курите?

– Нет, – растерялся от неожиданности Синицкий.

– Отлично! – поддержал его Борке. – Я тоже не курю, но сигару гостю предложить могу. Ну, нет так нет. Продолжим.

Он вздохнул, собираясь с мыслями.

– Личностью, как я сказал, Пьер Поладрэн был удивительной. Ещё мальчишкой сражался он в рядах сопротивления. Отличался удивительной смелостью в сочетании с несвойственным возрасту расчётом. После войны вступил в иностранный легион. И отдал ему всю свою жизнь. Ни жены, ни детей он так и не завёл. Умер полгода назад в доме инвалидов. Наши с ним пути до этого много раз пересекались. Возможно, поэтому он пригласил меня и моего коллегу графа Кордака, чтобы мы исполнили его последнюю волю.

Борке покачал головой и опять обернулся к Синицкому.

– То, что он сообщил нам перед смертью, заставило нас, как бы это сказать, несколько удивиться. Он сообщил, что несметно богат. Но все его фамильные драгоценности спрятаны в России, в небольшом южном местечке Черталяки.

Борке обернулся, чтобы убедиться, слушает его Синицкий или нет. Тот слушал настолько внимательно, что напряжение читалось у него на лице.

– А ещё он сообщил нам, что имеет наследственный титул: Негоциант третий.

– Негоциант? – выдохнул Синицкий. – Простите, вы сказали: «Негоциант»?

– Если быть точным, я сказал: «Негоциант третий», – поправил его Борке. – Так вот, этот Пьер, он же Негоциант третий, пожелал, чтобы мы нашли этот клад. И чтобы хотя бы один предмет этой коллекции положили бы на его могилу.

Борке замолчал. Молчал и Синицкий, явно о чём-то размышляя. Наконец он произнёс:

– Да, интересная история.

– Интересна она тем, что нам с графом заниматься поиском этого клада затруднительно. Нам нужен смелый и энергичный человек, который взялся бы найти сокровища. Один предмет из этой коллекции, любой на свой выбор, этот человек передаёт нам. Остальное может забрать себе. Таковы наши условия.