Костер
Шрифт:
— Любопытная наука — колодезное дело, — сказал отец с медлительной улыбкой. — Позвал я инженера, чтобы определил, где рыть. Тот мудрил, мудрил, говорит — копайте здесь. Пришел колодезник, кинул наземь прутик, посмотрел на него: тут, говорит, вода навряд будет. А где будет, спрашиваю. Потоптался он по участку, опять кинул прутик, раскумекал, говорит: вот тут вроде должна быть, копай. Рассказал я о прутике инженеру. Смеется, говорит: народ премудрый! Где же все-таки копать, спрашиваю, — по вашей выкладке или по прутику? Выкладка моя, отвечает, правильная. А сам усмехается. Ошибался
— А что? — обидчиво сказал землекоп, плюнув на ладонь, и взял заступ. — Вот еще кубометру вынем, пойдет песок.
А там и вода.
— Колдуны! — засмеялся Александр Владимирович.
Жена его находилась в отъезде, он спешил окончить дом к ее возвращению, видно было, что ему все нравится, — он пошучивал с печниками, которые клали плиту, пробовал, хорошо ли подогнаны дверные замки, лазил на чердак и через слуховое окно любовался отдаленными холмами, побуревшими от поднятой зяби.
— Смотри, воздух сверкает паутиной, — говорил он с одышкой, — продержится сухая осень. Надо сразу заложить весь сад.
Вероятно догадываясь, зачем мог приехать сын, он небрежно сказал, когда наконец уселись в сторожке:
— Чертовских затрат стоит это обзаведение. И не видно конца. Я в долгу как в шелку.
Алексей подождал, пока хлопотавшая у самовара женщина не вышла за дверь.
— Мама хотела бы знать, что она может продать из обстановки, — сказал он, краснея.
Вся история с поездкой и разговором о деньгах представлялась ему обидной для самолюбия. Он не был согласен с матерью, что старое имущество принадлежит одинаково ей и отцу, но она считала, будто «вместе нажитым» она не может распоряжаться одна, и все это теперь надо было объяснить отцу.
— Может быть, рояль? — спросил Алексей, принуждая себя не торопиться. — Маме как-то теперь не до музыки… Если ты не хочешь ей помогать… За рояль дадут… не знай… Нам хватило бы на год… Через год я кончаю институт.
— Ты все еще не куришь? — спросил отец, доставая портсигар.
Нет, Алексей по-прежнему не курил. Он сказал себе в эту секунду, что больше не проронит ни слова. Отец медлил, раскуривая папироску. Потом крупными глотками опорожнил наполовину стакан чаю, отставил его, прищурился на Алексея и немного удивленно подтянул вверх редкие брови: сын возмужал, но юношеской красотой все еще был похож на мать.
— Прошу тебя, Алеша, — проговорил отец не строго, даже сердечно, — никогда больше не бери на себя роль посредника. Это роль неловкая, особенно для молодого человека. Когда у тебя будет личная жизнь, ты мой совет оценишь.
У него погасла папироса. Он взял новую, закурил, ленивым помахиванием руки затушил спичку, недовольно кинул ее далеко на пол. Все в этом жесте было хорошо знакомо Алексею.
— Но раз уж ты взялся за такую роль, — продолжал отец, — я помогу тебе ее исполнить. Скажи маме, чтобы она перестала рассчитывать на мое возвращение.
Он еще сильнее прищурился, выпытывая в неподвижных глазах сына, так ли понимал тот намерения матери, когда принял ее порученье.
— Я не вернусь, — произнес Александр Владимирович черствее, — это надо
Он мотнул головой на окно: перед домом, фыркая выхлопной трубой, развертывался грузовик с цистерной известки.
— Тимофей! — вдруг закричал Александр Владимирович. — Тьфу, черт, опять заехали на вскопанное.
Он вышел из сторожки. Тимофей — мужчина с густо-желтыми, как гречишный мед, усами — бежал к цистерне, яростно махая кулаком.
— Стой, куда, ах, паразит! — приговаривал он негромко, фальцетом, чтобы брань его слышал только хозяин, но не шофер.
— Вот так все время: одни делают, другие портят, — с брезгливой усталостью сказал Александр Владимирович.
Он направился проводить сына до ворот, но подошли рабочие, он затолковался с ними, и Алексей покинул его, дав себе слово больше не бывать в этом новом отчем доме.
Он уходил подавленный телесным ощущением, что не любит человека, которого должен называть отцом и которого в детстве обожал. Ему казалось непостижимым, что из всех качеств, некогда изумлявших в отце, он заметил теперь лишь одно — проницательность, чутье, с каким отец распознал тайную надежду матери (Алексей сам подозревал, что она хотела выведать — может ли надеяться на пимиренье). Другие, прежде столь привлекательные черты отцовского характера улетучились, — его ненасытное любопытство к людям, уменье пошутить с серьезным видом — все было словно вытеснено пошловатым хозяйским запалом. Такого скучного безразличия, которым Алексей был встречен, он никогда бы не мог заподозрить в отце, и это настолько его обидело, что он даже не написал ему, когда окончил институт и стал инженером. Единственно, что облегчало ему воспоминанье о тяжелом визите, это тогдашнее отсутствие новой жены отца, Юлии Павловны, — «мадмазель», как ее называл Алексей.
И вот он нарушил данное себе слово и после пятилетней разлуки или, вернее, после разрыва с отцом, без сторонней просьбы или подсказки, решил заехать к нему опять с тем же разговором о матери.
Он был давно не юношей, ему шел двадцать девятый год, он вряд ли мог бы, как тогда, по нечаянности оказаться в оплошной роли «посредника». Однако вовсе не эта зрелость, исключавшая риск выслушать новый урок от отца, толкнула Алексея к уже испробованному шагу. Да он и не рассуждал долго — испробован однажды этот шаг или нет, разумен он или глуп, достоин или унизителен.
Произошло нечто столь необычайное в мире, что все бывалое, привычное будто заколебалось в своей власти над жизнью. Не только в Алексее, но во всех, кто его окружал, в короткий миг возникло новое сознание, и это новое сознание за какие-нибудь трое суток после того, как возникло, успело настолько подчинить себе все мысли, что старое сознание послушно уступило ему место во всем.
2
Трое суток назад в Феодосии, в доме отдыха, где Алексей проводил отпуск со своим товарищем — плановиком завода Бегичевым, его застигло известие о начавшейся войне.