Костер
Шрифт:
И вот он мерил родные холмы и леса, рассчитав, что до Коржиков солдатским шагом оставалось часа полтора. Он жадно узнавал памятные извивы дороги, былые клинья хуторских выделов, затерянные в перелесках, с улыбкой слушал гремучие вскрики соек, которых с малолетства звал карезами, или переливчатое бульканье иволги, и эти голоса словно выше и выше поднимали над ним небесный свод.
Он шел довольный, со своим московским чемоданчиком, в своей московской кепке одного — коричневого — цвета с костюмом. Он весь казался себе выразительным, как этот костюм, чем-то даже с лица похожим на прямоугольные плечи и стрелками торчащие лацканы пиджака, и ему ясно виделось, как он войдет в избу, поставит у косяка чемоданчик,
И чем ближе он подходил к Коржикам, тем ярче предчувствовал свое появление перед семьей, тем больше думал об отце.
У кузнеца Антона Веригина, дедушки Матвея, было два сына — близнецы Илья и Степан. Илью отец оставил работать у себя в кузнице: он выдался хоть и слабее, но сноровистее брата, которого отправили искать городских заработков. В деревне толком не знали, сколько городов перевидал Степан, много ли переменил хозяев и велики ли его заработки — от него долго не было ни вести, ни повести, но со временем стало известно, что ушел он не очень далеко и поднялся не бог весть, на какую гору: осёл он в Тульской губернии, неподалеку от Черни, на станции Выползово, путевым обходчиком.
Илья появился на свет вторым из двойни, записан был в метрике младшим и как младший должен был служить. Его призвали в цареву армию в начале русско-японской войны, он попал в Маньчжурию. По тылам Мукденского фронта полк его перебрасывался с участка на участок, с одного берега Хуньхэ на другой, пока не начался стремительный отход на Телин, и тут война предстала Илье такой, какой предстает она солдату в расстроенной беспорядком отступления войсковой массе, среди стычек, кажущихся бесцельными, в погоне за ускользающими обозами снабжения, вперемежку с полевыми госпиталями, без привалов и с пустым животом. Ему удалось выбраться из Маньчжурии невредимым.
В Забайкалье Илья пережил всю горечь и возмущение армии, испытавшей разгром, измученной жертвами, униженной ненавистными штабами, обворованной интендантами, озлобленной офицерством. В Чите его взвод отказался выступить против бастовавших рабочих железной дороги. Солдат судили военным судом, и тем закончилось участие Ильи в событиях первой революции. Дисциплинарное наказание, полученное им, удлинило его службу, — он возвратился в деревню, уже достигши двадцати шести лет, и сразу женился.
Вскоре умер Антон Веригин. Наследство, оставленное им, состояло из семейного надела, избы и кузницы. Илья отписал брату, в Выползово, что батюшка, волею божией, скончался от неизвестной болезни живота, и брат приехал на раздел. Илья только еще ожидал первого ребенка. Степан жил с женой сам-друг — дети умирали грудными, — так что раздел не вызвал споров: все добро пополам. Но Степан не собирался возвращаться в деревню — работать на земле было невыгодно, кузнечеству он не обучился, да и кормила кузница тоже впроголодь, — и братья поладили на том, что долю Степана Илья выкупит.
К первой мировой войне Илья все еще состоял должником брата. У него росли сыновья — Матвей и Николай, два года кряду были недороды, даже в горячую пору, веснами, кузница давала скудный прибыток, долг брату почти не уменьшался. Дошло до того, что Степан пригрозил оттягать свою долю обратно. Но Илья ушел на войну. Жена его послала Степану слезницу, написанную за пятак под ее диктовку и с фигурами, без которых у писаря не ходило перо:
«Свет ты наш надежа, деверь наш уважаемый Степан Антоныч, не пускай ты меня, горькую солдатку, по миру, чего я буду с малыми ребятами делать, куда пойду с Матвейкой да с Миколкой, с племянниками
Степан ничего не ответил, но домогаться прекратил на продолжительное время, потому что с войной все начало быстро меняться, и мало таких людей осталось, что сами не переменились бы к тому дню, когда жизнью завладела уже не воина, а революция.
Илья вернулся в Коржики к., исходу первого военного года, демобилизованный по ранению в ногу. Пришел он больным той самой, как он был убежден, неизвестной болезнью живота, от которой скончался батюшка. Жену он нашел тоже больной. Ее письмо к деверю было не столько материнским ухищрением, сколько чистой правдой: бедованье без мужа напримаяло ее, и пожила она с ним после его возвращения недолго.
Хоть и вдовец с двумя ребятишками, Илья считался бы неплохим женихом — в руках его было доброе ремесло. Но он хворал. Долго ли, коротко ль маяться с болящим, да вдруг овдоветь с чужими ребятами на горбу — на такую долю не польстится даже труженица без ропота и расчета.
Илье, однако, посчастливилось. Только было заговорили по избам, что он совсем разгоревался и пропадает без жены, как за него вышла двадцатилетняя Мавра Ивановна — с безустальными руками девушка соседней деревни, конечно, из бедной, многодетной семьи.
С мачехой этой и выросли Матвейка и Николка.
Ко дню свадьбы отца первенцу было годков шесть, младшему — четыре. Никакой особой любви к пасынкам Мавра не испытывала. Но она обладала благодатной чертой: неуменьем ссориться. Разногласия и неполадки словно бы веселили ее, — она отшучивалась от них с таким простодушием, что на ее язык никто не обижался, — был он не очень остер, а только весел.
Трудная жизнь чаще вырабатывает такие ладные характеры, чем жизнь без забот. У своего отца Мавра ходила за семерыми ребятишками, а тут их было двое. Отец платил за ее работу острасткой, а Илья Антоныч всякое выполненное дело одобрял. В тепле ее старания семья Веригина ожила, и сам хозяин, исподволь поправляясь, встал на ноги.
К Февральской революции Илья снова раздул в кузнице давно остывший горн. Опять поплыл по Коржикам знакомый звон ударов, и, когда весной поспела земля и мужики потянулись в поле и Веригин увидел их — на лошаденках, с боронами зубьями кверху, — на душе его стало так хорошо, будто это он звончатой своей наковальней выманил деревню скородить озимь.
Недалёко от Коржиков обреталось поместье, владельцы которого мало что заслужили, кроме худой о себе славы по округе. Перед Октябрем крестьяне сошлись в имении, чтобы сходом этим придать силу решенному между ними делу — отобрать землю в собственность ближних деревень.