Костер в ночи

Петровых Мария Сергеевна

С чешского

Витезслав Незвал (1900–1958)

Спящая девушка

Над ручейком, в тени скирды, Уснула жница в полдень знойный, И василек в руке спокойной Чуть-чуть касается воды. Бегущих туч живые тени И плеск волны уходят в сон, А солнце жжет прибрежный склон И обнаженные колени. Уснула на комлях колючих Земли, распаханной под пар… Ах, если бы свой жгучий жар Отдать ей в поцелуях жгучих! Но спит она, а я уж стар, Да и усы мои жестки, Как в свежих копнах колоски.

Елисейские поля

И

снова — Елисейские поля. И, как в мои студенческие годы, здесь распевают птицы, веселя сердца людские щедростью свободы. И мне бы так — лишь радость пробуждать и просветленным быть, как день весенний, Я слышу птичьи дудочки опять, и хорошо мне, как на свежем сене. Над Сеной — пароходные гудки… Слежу, как воробьи-озорники беспечных мошек ловят близ дорожки. И чтобы чудо завершить вполне, лукавый месяц заблестел в волне и над бульваром выставляет рожки.

Взгрустнулось

Грушу ль, увидав этот город дивный без вас, дорогие друзья? Высплюсь — и путь позабуду длинный, и вновь буду весел я. Грущу ли, тебя, отец, вспоминая и мать? Или я, чудак, грущу, а по ком — хоть убей не знаю. Взгрустнулось мне просто так.

С болгарского

Элисавета Багряна (1893–1991)

Смерть

О, как сейчас весна невыносима! Звенит капель, домой вернулись птицы, и солнце блещет, пересилив зиму, а он лежит, навек смежив ресницы. Он дома, он еще с тобою рядом. Лишь словом, только что произнесенным, ты дышишь и последним долгим взглядом, последней ласкою, последним стоном. Ты помнишь, как с любым твоим несчастьем боролся он, чтоб слезы осушила. Ну что ж, рыдай, взывай, кидайся наземь, — он безучастен, холоден, твой милый. Хотя бы солнце вдруг погасло, что ли! Ты хочешь уничтожить все стихии, но лишь покачиваешься от боли, и горе жжет глаза твои сухие. Покорность? Или мудрое прозренье? Иль я сама мертва с моей тоскою? А может быть, таится в примиренье последнее отчаянье людское?

Ты хотела

Ты одинокой, вольной быть хотела,— чтоб ни друзей, ни дома, ни тепла, чтоб вместе с ветром через все пределы ты безоглядно по земле прошла. Хотела ты с вершины поднебесной увидеть мир, хотела поскорей всей грудью пить знобящий воздух бездны, дыхание невиданных людей. Хотела ты, чтоб жизнь мечтой светила, чтоб родиной — весь мир, весь белый свет! Но жизнь, мечту и мир ты воплотила в любимые глаза, меняющие цвет.

Атанас Далчев (1904–1978)

Молодость

Рассвет блеснул, и день начавшийся прокукарекал во дворе, и где-то шумно отворилась и шумно затворилась дверь; поспешно мухи зажужжали, едва проснулись на заре, и все, что мне приснилось ночью, я вспомнить силился теперь. Потом пошел бродить по улицам среди загадок и чудес; один шатался я и к вечеру забрел неведомо куда. Вслух на ходу читал я вывески, а в дождь, забравшись под навес, следил, как рельсами трамвайными бежит проворная вода. Я шел, не глядя на витрины, в шагах мне чудился мотив, слова сплетались в ритмы длинные, необычайны и легки, а мне вослед смеялись девушки, меня глазами проводив, — смешила их моя рассеянность, моя походка и очки. И дома вечером казалось мне, что корка черствая вкусна и что мягка подстилка

жесткая, и я ложился не впотьмах — одна светилась лампа в комнате и две — в двойном стекле окна, и, чтобы видеть сны отчетливей, я часто засыпал в очках.

1925

Дождь

Кто-то шумно швыряет пшеничные зерна на крышу, их клюют второпях обезумевшие петухи; густо сыплется дождь, и во мраке полуночном слышу, как тяжелые капли колотят по краю стрехи. Прорастают упавшие зерна колосьями длинными, а средь них возникают, как дьявольские грибы, волдыри черных зонтиков и над размытою глиною проплывают во мгле будто волею черной волшбы. Сыплет дождь из лукошек, отборной пшеницею полных, и дерутся всю ночь петухи над летучим зерном, а наутро является солнце, как желтый подсолнух, что без семечек выклеванных поднялся за окном.

1925

Снег

На кручи крыш в их тесноте железной и на асфальт бульваров городских сойдет ли хоть однажды снег небесный, подобно ангелу безгрешно тих и лучезарен? Вряд ли!.. Дым тлетворный над городом царит весь год, весь век. Здесь и зима, наверно, будет черной, здесь неизвестны ангелы и снег. Он если и слетит с небес немых, то лишь на срок, отмеренный минутками: здесь, полицейскими и проститутками растоптанный, он сгинет прокоптелым от дыма, что из труб валит с утра… И лишь в садах он остается белым, — там, где играет детвора.

1929

Вечер

Бреду один по улицам, где вечер над рдяно-красной черепицей кровель, такой же рдяно-красный, догорает. И, глядя на закат, я вспоминаю: сейчас и над Неаполем он рдеет, и блещут окна верхних этажей, пылающие блики отражая, и Неаполитанского залива светлеют волны, тронутые ветром, и зыблются, как на лугу трава, и возвращаются мычащим стадом в шумливый порт под вечер пароходы. На набережной пестрая толпа благословеньем провожает этот минувший день, прожитый беззаботно, но в той толпе меня теперь уж нет. Закат сейчас горит и над Парижем. Там запирают Люксембургский сад. Труба звучит настойчиво и страстно, и, словно на ее призыв протяжный, нисходит сумрак в белые аллеи. Толпа детей за сторожем идет и слушает в молчаньи, в упоеньи повелевающую песню меди, и каждому хотелось бы поближе к волшебному пробиться трубачу. Из тех резных ворот, открытых настежь, выходят люди весело и шумно, но в их толпе меня теперь уж нет. Зачем не можем мы одновременно быть там и здесь, всегда и всюду, где клокочет жизнь могуче и бескрайно? Мы непреодолимо умираем, вседневно умираем, исчезая оттуда и отсюда — отовсюду, пока совсем не сгинем наконец.

1930

Поэт

Падают минуты монотонно. Ты не спишь, и слух твой напряжен — слышишь старого комода стоны и бормочущий далекий сон. Вдоль шоссе автомобиль пронесся темноте ночной наперерез; фарами сверкая, в окна бросил тень дороги и пропал, исчез. Этот быстрый свет привел в движенье комнату твою и вместе с ней все, что дожидалось воплощения, все, о чем молчал ты столько дней. Миг единственный!.. В ночном бесшумье свет зажжен, и ты всю ночь готов пожинать посев глухих раздумий и следить за прорастанием слов. И скитальцам, что в пути устали и домой бредут уже с трудом, засияет из далекой дали свет в окне твоем.